— Твоя яблоня опять мне на грядку тень кидает! Ты посмотри, совсем ослепла, что ли? У меня там огурцы задыхаются без солнца, а она тут джунгли развела! Спиливай давай, или я сама с ножовкой приду!
Альбина замерла с лейкой в руках. Вода из носика пролилась на сандалию, но она даже не дёрнулась. Утро, которое обещало быть таким тихим, разлетелось вдребезги. Опять. Снова этот скрипучий, как несмазанная телега, голос. Марья Ивановна. Гроза СНТ «Ромашка» и персональный кошмар Альбины.
Альбина поставила лейку на землю. Тяжело. Спина с утра опять ныла — прополола вчера морковь на свою голову. Она подошла к забору — сетка-рабица, будь она неладна. Прозрачная, как намёк, ничего не скроешь. За ней стояла соседка. Маленькая, сухонькая, в выцветшем платке, повязанном на манер банданы, и в старом халате, который помнил ещё, наверное, времена дефицита. Руки в боки, лицо — печёное яблоко, только кислое.
— Марья Ивановна, — стараясь держать голос ровным, начала Альбина. — Это яблоня там растёт лет двадцать. Ещё до меня росла. И до вас, смею заметить. Солнце движется, тень смещается. Через час она уйдёт.
— Умная больно! — взвизгнула старушка. — Солнце у неё движется! А огурцы мои стоят, мёрзнут! И вообще, вчера у тебя свет горел на веранде до полуночи. Спать мешало! Прожектор, как на зоне!
Альбина закатила глаза. Ну вот как с ней разговаривать? Хотелось просто сбежать. Продать дачу к чёртовой матери, купить домик в глухой деревне, где до ближайшего соседа три километра лесом. Но дачу она любила. Свои пионы, старый домик с верандой, утренний кофе под пение птиц... пока не просыпается «радиоузел» за забором.
— Я шторы повешу поплотнее, — буркнула Альбина и пошла к дому. Спина прямая, голова гордо поднята. Не дождётся старая, чтоб она расплакалась или в ответ орать начала. Хотя, честно говоря, иногда хотелось. Просто сесть на крыльце и завыть.
День был безнадёжно испорчен. Жара стояла невыносимая. Воздух дрожал над грядками, пахло нагретой пылью и укропом. Альбина слонялась по дому, перекладывала книги, пыталась читать, но буквы прыгали. В голове крутилась обида. Ну что ей надо? Живёт одна, никого не трогает, музыку не включает (после того скандала год назад, когда Марья Ивановна вызвала участкового из-за «громкого» радио, Альбина слушала музыку только в наушниках).
К обеду жара загнала её в тень за домом. Там, у самого забора, росли густые кусты смородины и черноплодки. Укромный уголок. Альбина притащила туда шезлонг, взяла миску с черешней и решила просто полежать, глядя в небо. Может, хоть так успокоится.
Тишина. Только шмели гудят да где-то далеко лает собака. И вдруг — тихий, странный звук. Как будто кто-то скулит. Или всхлипывает. Совсем рядом. Прямо за кустами, на участке соседки.
Альбина замерла. Черешня застряла в горле. Прислушалась.
— Ну вот, Машенька... — голос старухи звучал совсем не так, как обычно. Без металла, без визга. Глухо так звучал, надтреснуто. — Вот и дожила. Восемьдесят. Подумать только.
Альбина даже дышать перестала. Восемьдесят? У этой мегеры сегодня юбилей?
— Никто не звонит, — продолжала бубнить соседка. Видимо, она сидела на своей лавочке, прямо за кустами. — Телефон молчит, зараза. Может, сломался? Да нет, гудок-то есть...
Послышалось шуршание, потом звон стекла. Наливает что-то?
— Ну, будем здоровы, Марья Ивановна. С днём рождения тебя, старая дура. За здоровье сына... чтоб ему там хорошо отдыхалось в его Турции. Некогда ему. Матери позвонить некогда... А я ведь пирогов напекла бы. Если б сказал, что приедет.
Тихий, сдавленный плач. Такой одинокий, что у Альбины мурашки по коже побежали. Она лежала в своём шезлонге и чувствовала себя последней сволочью. Шпионом. Подглядывающим за чужим горем.
Значит, сын. В Турции. А мать тут одна, с огурцами своими, с тенью от яблони. Воюет с ветряными мельницами, просто чтобы голос подать. Чтобы убедиться, что она ещё существует, что её кто-то слышит. Пусть даже ругаются в ответ.
Альбина села. Посмотрела на часы. Час дня. У соседки юбилей. Восемьдесят лет. И она там одна пьёт, наверное, корвалол или настойку, и разговаривает сама с собой.
— Так, — сказала Альбина вслух. Решительно встала. Шезлонг жалобно скрипнул.
Что делать? Идти просто так? Глупо. «Здрасьте, я подслушала, что вы никому не нужны»? Ещё и клюкой получишь. Нужен повод. Нужен... жест.
Кухня встретила духотой. Альбина распахнула окна настежь. Что у нас есть? Яблоки — сморщенные, но ароматные. Яйца деревенские, утром у молочницы брала. Мука, сахар, сметана. Шарлотка. Самое простое, самое дачное. Но если добавить корицы, да ванилина, да сверху пудрой присыпать...
«Она же меня пошлёт, — думала Альбина, нарезая яблоки. — Скажет, что я её отравить хочу. Или начнёт опять про тень орать».
Но перед глазами стояла картина: одинокая сгорбленная спина и телефон, который молчит. Нет. Надо идти. В конце концов, худой мир лучше доброй ссоры. А тут даже не мир, тут спасательная операция.
Пирог поднялся на славу. Пышный, золотистый, с хрустящей корочкой. Запах поплыл по всему дому — запах уюта, детства, праздника. Альбина осторожно вытащила форму из духовки. Горячо.
Пока шарлотка остывала, она перерыла весь комод. Нашла чистую льняную салфетку с вышивкой. Нашла открытку — какую-то старую, с цветами, без надписи. Ручка дрожала, когда писала: «С днём рождения! Здоровья и долгих лет!» Просто и без пафоса.
Посмотрела на себя в зеркало. Растрёпанная, нос в муке, щёки красные от духовки. Ну и ладно. Не на бал идёт. Причесалась пятернёй, поправила футболку.
Пирог на блюдо. Салфетку сверху. Глубокий вдох.
— Ну, с богом, — прошептала Альбина.
До калитки Марьи Ивановны было метров двадцать, но они показались марафоном. Ноги ватные. Альбина подошла к забору. Тихо. Может, уснула? Или ушла куда?
Постучала. Железная калитка отозвалась гулким лязгом.
— Кого там черти носят?! — раздалось из глубины участка. Голос снова был боевой. Видимо, слёзы уже высохли, броня восстановилась.
Альбина сглотнула. Отступать некуда.
— Это я, Марья Ивановна. Альбина. Соседка.
Она подошла к калитке, но открывать не спешила. Щурилась на солнце, разглядывая «врага».
Альбина улыбнулась. Криво, наверное, вышло, но искренне.
— Марья Ивановна, открывайте. Я не ругаться. У меня... дело к вам. Важное.
— Какое ещё дело? — буркнула соседка, но засов отодвинула. Любопытство — страшная сила, сильнее любой вражды.
Калитка со скрипом отворилась. Альбина шагнула на вражескую территорию. Тут было... идеально. Грядки как по линейке, ни соринки, цветы подвязаны. И запах. Пахло флоксами и чем-то старым, лекарственным.
Альбина протянула блюдо, накрытое салфеткой.
— Марья Ивановна, — начала она, глядя прямо в выцветшие голубые глаза. — Я тут... В общем, птичка на хвосте принесла, что у вас сегодня праздник. Юбилей.
Старушка замерла. Лицо её вытянулось, рот приоткрылся.
— Какая ещё птичка?.. — прошептала она.
— Да обычная, дачная, — Альбина чуть приподняла салфетку. Аромат корицы и яблок ударил в нос. — Вот. Шарлотка. Горячая ещё. С днём рождения вас, соседка. Восемьдесят — это вам не шутки. Это ого-го!
Марья Ивановна смотрела то на пирог, то на Альбину. В её глазах плескалось такое недоверие, такая растерянность, что у Альбины снова сжалось сердце. Старушка моргнула раз, другой. Губы задрожали. Вся её воинственная поза, вся эта напускная злость вдруг опала, как проколотый шарик.
— Ты... это мне? — голос сорвался на писк. — Сама испекла?
— Сама, — кивнула Альбина. — Из антоновки. Ну, не стоять же нам тут? Приглашайте к столу, именинница. Чайник-то поди есть?
Марья Ивановна вдруг всхлипнула. Громко, по-детски. Прижала руку ко рту, пытаясь сдержаться, но слёзы уже покатились по морщинистым щекам, оставляя мокрые дорожки.
— Ой, девонька... — она махнула рукой, отворачиваясь. — Ой, стыд-то какой... А я ведь на тебя... А ты...
— Ну всё, всё, — Альбина, наплевав на субординацию, шагнула к ней и осторожно приобняла за худые, острые плечи. — Прекращайте сырость разводить. У нас пирог стынет.
— Проходи, проходи, — засуетилась старушка, вытирая глаза концом платка. — Сейчас, я сейчас... У меня и самовар есть, электрический. И варенье... крыжовенное, изумрудное. Проходи на веранду.
На веранде было прохладно и чисто. Кружевные скатерти, старые фотографии в рамках на стенах. С портретов смотрели суровые мужчины с усами и улыбающиеся женщины.
Пока Марья Ивановна гремела посудой на кухоньке, Альбина рассматривала обстановку. Одиночество тут жило в каждом углу. В идеально расставленных чашках, в стопке журналов «Садовод» за прошлый год.
— Вот! — соседка вынесла пузатый чайник и две парадные чашки с золотой каёмкой. — Садись, Альбиночка. Садись, милая.
Она нарезала пирог трясущимися руками. Куски получались неровные, крошились, но это было неважно.
— Вкусный какой, — жевала Марья Ивановна, и слёзы снова набегали на глаза. — Как мама пекла... Сто лет такого не ела.
Разговор сначала не клеился. Скакали с погоды на цены, с цен на огурцы. Но потом, после второй чашки чая с «изумрудным» вареньем (которое и правда оказалось божественным), Марью Ивановну прорвало.
Она рассказывала про мужа, которого схоронила десять лет назад. Про то, как строили этот дом — каждый гвоздик своими руками. Про сына Виталика, который «большой человек» в городе, бизнесмен, вечно занят.
— Он хороший, — оправдывала она его, глядя в чашку. — Просто... жизнь такая сейчас. Беготня. Забыл, наверное. Секретарша не напомнила, а сам... Ну, бывает. А я тут одна. Стены давят. Выйду в огород — тишина. Хоть волком вой. Вот и начинаю... цепляться. То к тебе, то к председателю. Злость — она ведь, знаешь, кровь разгоняет. Вроде как живая, пока ругаюсь.
Альбина слушала и кивала. Она понимала. Больше, чем хотела бы признать.
— А я ведь почему злюсь-то, — призналась вдруг соседка, хитро прищурившись. — У тебя смех такой... звонкий. Гости приезжают, весело вам. А я слушаю и думаю: эх, была бы я молодой... Завидно мне, дуре старой. Вот и ворчу.
— А вы приходите, — просто сказала Альбина. — В следующий раз, как шашлыки будем жарить. Чего через забор-то смотреть? У меня подруги весёлые, они вам понравятся.
— Да ну тебя! — зарделась Марья Ивановна. — Куда мне к молодым... Хотя... Если только пирогом угостить. Я ведь пирожки знатные делаю. Тесто — пух!
Они сидели до самого вечера. Тени стали длинными, жара спала. Яблоня, из-за которой утром была война, теперь мирно шелестела листвой, накрывая тенью уже не огурцы, а две фигурки на веранде.
Альбина узнала, что помидоры надо поливать только тёплой водой и только под корень, что от тли лучше всего помогает настой чеснока, а не химия из магазина, и что у Марьи Ивановны в молодости была такая же талия, как у неё.
Уходила Альбина уже в сумерках.
— Ты это... — Марья Ивановна стояла у калитки, прижимая к груди пустую тарелку из-под шарлотки. — Прости меня за яблоню. Пусть растёт. Огурцам всё равно жарко, пусть хоть в тенёчке посидят.
— Спасибо, — улыбнулась Альбина. — А вы, если что нужно — в магазин там, или аптеку — звоните. Или просто через забор кричите. Только не ругайтесь, ладно?
— Не буду, — торжественно пообещала старушка. — Теперь не буду.
...Август пролетел незаметно. Войны за забором как не бывало. Наоборот, теперь каждое утро Альбины начиналось не с крика, а с деликатного покашливания у сетки-рабицы.
— Альбиночка! Спишь? — шептала Марья Ивановна. — Я тут кабачков нарезала молоденьких. Тебе надо? А то у меня их тьма.
Она стала для Альбины кем-то вроде внештатной бабушки и начальника службы безопасности в одном лице. Стоило кому-то чужому пройти мимо участка, Марья Ивановна тут же возникала у забора, как часовой.
— Куда прёшь? — грозно вопрошала она какого-нибудь заблудшего грибника. — Не видишь — частная территория! Тут люди отдыхают! А ну, иди отсюда, пока собаку не спустила!
Собаки у неё не было, но голос был такой убедительный, что верили даже местные дворняги.
В конце сентября, когда Альбина закрывала сезон и паковала вещи в машину, к ней подошла соседка. В руках — трёхлитровая банка с солёными огурцами.
— Вот, возьми в город. Хрустящие, с дубовым листом. Виталик-то мой... так и не приехал. Ну и шут с ним. Сами съедим.
Глаза у неё были грустные, но уже не тоскливые. Живые глаза.
— Спасибо, Марья Ивановна. — Альбина обняла её, вдохнув запах сухих трав и старого дома. — Я приеду через две недели, проверить всё. Привезу вам лекарства, что просили. И зефира того, вкусного.
— Жду, — кивнула старушка. — Ты не переживай за дом-то. Я присмотрю. Мышь не проскочит. А если кто полезет — я ухватом встречу.
Альбина села в машину. Завела мотор. В зеркале заднего вида она видела маленькую фигурку у ворот, которая махала ей вслед сухой ладошкой.
Дача больше не казалась полем боя. Теперь это был дом. И, кажется, самая надёжная крепость в мире, пока на страже стоит Марья Ивановна.
Альбина улыбнулась, включила музыку — погромче — и вырулила на трассу. На душе было тепло. Как от хорошего пирога с корицей.