Ампутация Антихриста бригадой скорой милости
.
Первые лучи солнца, словно нетерпеливые художники, только начали раскрашивать сад золотом и охрой, когда троица смелых уже собралась перед домом в полной боевой готовности. А если точнее, в невидимой. Их одежда, хитрая мимикрирующая ткань, подстраивалась под листву, фасады и ограды.
Марья, стоявшая в центре этого камуфляжного трио, окинула своих милых солнышек взглядом, в котором перемешались стальная решимость и материнская тревога.
Команда "хирургов" отправилась на операцию «Тише воды»
Она придирчиво оглядела сына и дочь, прижала их к себе, перекрестила:
– Внимание, эскадрилья! Там сейчас все мертвецки пьяны и дрыхнут без задних ног. Наша задача – не устраивать утреннюю побудку! Мы тише воды, ниже травы. Сканируем и ищем компетентный источник – одного из лидеров. Когда найдём, Саша обмотает нас силовыми полями, и мы с этим чёртякой пообщаемся. Повторяю: операция бесшумная. Под конец Саша сотрёт “языку” память, а мы по-быстрому смотаемся.
Она призадумалась. Встряхнулась.
– Элечка, – обратилась к дочке, – ты даже в раю была непослушницей, впрочем, как и я, но там нас окружала всепрощающая доброта. А тут ослушание не прокатит. Ты же не хочешь, чтобы над тобой надругалась пьяная толпа? Поэтому держись нас, ласточка моя озорная, умоляю! В сторону – не более трёх-пяти шагов! Это твой личный поводок. А если кто схватит за ногу, беззвучно кричи брату или мне. Ну или примени собственные магические штучки, но без шума и пыли.
– Мам, ты уже по третьему кругу инструктируешь! – закатила Эля глаза. – Я наизусть твои правила усвоила! Напоминаю почтенной публике: я давно не маленькая глупенькая ангелишка, а вполне себе умудрённая тётка! Тема закрыта!
Марья с Сашкой переглянулись и улыбнулись. Государыня не удержалась и поцеловала дочку в щёку, а брат пожал ей руку с комичной официальностью.
Обнявшись, они растворились в воздухе – тэпнулись в Моргану.
И вот уже они зависли над спящим городом, не в силах оторваться от восхитительного зрелища. Гениальное творение Романова предстало перед ними во всей своей предрассветной красе.
На размеренно дышащей груди океана, вздымавшей и опускавшей свой бескрайний аквамариновый хитон, затканный ало-золотыми бликами зарницы, сверкала и переливалась драгоценная брошь города.
Беломраморные небоскрёбы-исполины и уютные бунгало, спрятанные под шапками висячих садов, казались небрежными, но точно брошенными мазками кисти великого мастера на изумрудном полотне парков.
Это была та самая красота, от которой замирает сердце, – рукотворное чудо, специально созданное для того, чтобы им зачарованно любоваться и умиляться. Хотя бы несколько мгновений перед тем, как нырнуть в пучину приключений.
У фонтана с плачущей нимфой
Они спустились на восточную околичность Морганы, туда, где сказка Романова выцвела и дала трещину... И остолбенели! А затем содрогнулись.
Роботов-уборщиков ещё не включили. Картина ночной вакханалии предстала перед очами разведиков во всём своём отвратительном, неприбранном великолепии.
На площадке, ещё не согретой косыми лучами солнца, прямо в заросшем тиной фонтане, в луже стоячей воды, в обнимку с холодной мраморной нимфой сидел мальчик. Полуголый угловатый подросток с тонкими чертами худенького лица и явно с душой поэта. Его звали Макс. Пацан спал и во сне... плакал. Слёзы стекали по грязным щекам и выпирающим ключицам. Вода от натёкшей крови была окрашена в розоватый оттенок.
Его шея, руки, спина были сплошными синяками в форме отпечатков пятерни. Весь низ тела был одним большим фиолетовым пятном. На щеке подсыхала рваная полоса, явно обработанная водкой.
Все трое замерли, а затем вчитались. И много чего о парнишке узнали. И воздух вокруг наполнился картинами ужаса.
Резкий запах алкоголя и пота... Жадные, изучающие его тело, как товар, руки растирают мальчику плечи ароматным маслом. Перед глазами всплывает крупное мужское лицо с большим влажным ртом. К губам мальчика подносят чашу с коричневым, странно шевелящимся напитком. На вкус – приторный шоколад с корицей, но остро-горький до спазма в горле. Земля уходит из-под ног. Ласковый шёпот, сильная физическая боль и затем предательство собственного тела, которое, спасая разум, откликнулось на насилие смесью животного страха, омерзительного возбуждения и наслаждения…
Он ощутил себя не жертвой, а соучастником порока. И возненавидел не только тех, кто его растлил, но и ту часть себя, ту предательскую тварь внутри, которая подчинилась и потому выжила. Его тревожный мучительный сон был не отдыхом, а бегством в никуда, попыткой стереть свою же изувеченную нервную систему.
Саша, не разбудив парнишку, рубленым жестом вынул его из зловонной жижи, уложил на газон, обеззаразил его тело и заживил раны, которые тут же закрылись тонкой розовой кожей. Марья прочла над ним защитную молитву, а Эля материализовала и надела на палец пацанёнка оберегающее янтарное кольцо. Внутри светилась надпись: «Бог со мной».
Они не разбудили его. Пусть спит на мягкой траве, под чистым небом. Знали: больше его никто никогда не тронет.
Спектакль расчеловеченных
В одном из внутренних двориков их внимание привлекла женщина с вычурным именем Емелия. Она забилась под опрокинутый стол, словно зверь в логово. Зрелых лет, в бархатном изорванном платье. Прижалась спиной к массивной ножке стола, как к бастиону. В руке сжимала “розочку” – горлышко разбитой бутылки. Лицо её, в поту, грязи, подтёках туши, выражало не беспомощное или жалкое состояние, а очень даже яростное и злобное.
Она явно находилась под дурью: пропахла сладковатым запахом пережжённого опиума, смешанным с ароматом дорогих духов, а в сочетании вся пропиталась вонью тления.
Группа Марьи вчиталась.. Вот Емелия бешено пляшет на столе, тряся огромными грудями. Высоко закидывает босые ноги и топчет ими остатки яств. Выкрикивает тост за тостом. Внизу копошится, пьёт, ревёт и оголтело совокупляется вакхическая толпа – гости её же дома. Унизанные перстнями-печатками мужские руки с треском рвут плотный бархат её юбки.
А она смотрит на своего обнажённого мужа, который сидит, развалясь, в стороне с голой, смеющейся молодкой на коленях. Он улыбается жене, подбадривая девицу, совершающую бесстыдные движения. Но это была не улыбка удовольствия, а оскал публичной похабности, триумф совместного их супружеского падения. Договор душ: растоптать всё, что когда-то связывало – достоинство, память и любовь. Превратить их в срамной спектакль.
Рядом, под пальмой с поникшими листьями, спал седовласый мужчина с лицом античного философа. Его высокий лоб был перевязан окровавленным лоскутом, словно венцом. Во сне он надрывно, распространяя кислый перегар, декламировал стихи о добродетели, чести и долге. Это был Сергей, школьный учитель литературы. Теперь же, под винными парами, он со сладострастным упоением развенчивал всё, чему учил.
«Добродетель – отстой! Стыд – ошейник для тупых рабов!» – бормотал он, сдувая со лба надоедливых мух.
Марья с ребятами ясно видели его вчерашний «триумф». Как он с бокалом в руке изощрённо богохульльствовал, отпуская циничные, отточенные как стилет, издевательские шутки над святынями. Как ему вторил рёв одобрения пьяной толпы. Как ему подносили новые бокалы, мазали губы мёдом, а его ученики-подростки смотрели на него с восторгом и ужасом, свистели и орали “Вау-у-у!”
И вот кульминация. Блондинка с чёрными, как грех, косами предложила ему последний аргумент: доказать свою свободу, разбив деревянный крест, валявшийся в углу как реквизит. И он, громко смеясь, размахнулся и расколотил распятие об угол стола. Толпа взорвалась ликующими воплями.
А блондинка, сгоняв в сад, нарвала глициний, сплела венок и надела его на голову «философа». А потом вынула из сумки маленькую библию и крикнула: “Дарю тому, кто захочет использовать эту священную книжку по назначению – подтирать нечистоты. Ну?”
И старик – учитель, наставник, хранитель слов – первым выхватил Писание из её рук. Благо оказался ближе всех.
– У-у, сладкий барбосик, молодец! – похвалила она, почесав ему подбородок и за ухом. – Раздевайся, живо! Я тебя поощрю!
И тот испытал извращённое интеллектуальное наслаждение. Смесь экзистенциальной тошноты и упоения от запредельного падения. Он уже оправдал своё безумие философией нигилизма и эстетикой разрушения, и теперь, в полузабытьи, его сознание снова и снова, как заезженную пластинку, прокручивало кадры этого мерзкого триумфа, выискивая в них порочную сладость.
Марья послала Сашке и Эльке телепатему: “Это самый страшный вид зла – интеллектуального. Когда высокий ум, начитанность и культурность становятся инструментом для оправдания самого низкого падения”.
Они молча скользнули дальше, оставляя эти памятники расчеловечивания, где стихи о добродетели пахли смолой и серой.
Сплошное похабство
Они продолжили свой путь, методично обходя места скоплений спящих участников оргий. Воздух был насыщен запахами забродившего вина, прелых цветов, человеческих испарений и быстро протухающей в тропической жаре еды. Тошнотворное амбре перетекало из распахнутых дверей и окон на улицы, образуя плотное спёртое марево.
Полуголые тела были разбросаны повсюду вповалку, как разбитые амфоры, из которых вылилось всё человеческое. Они возлежали не в позах сна, а в противоестественных, сломанных углах: на ступенях белоснежных лестниц, на скамьях ручной работы, на роскошных клумбах и зелёных газонах – в рвоте и экскрементах вперемешку с лепестками орхидей и веточками жасмина.
Шёлковые, льняные, хлопковые одежды были содраны, исполосованы в лоскуты. Кто-то спал, уткнувшись лицом в остатки пирога на треснутом фарфоровом блюде; кто-то дремал, обняв колени и бессмысленно глядя в пространство воспалёнными глазами, в которых зияла физиологическая тоска. Отовсюду нёслись храп, тяжёлое, хриплое дыхание и стоны, монотонное бормотание, истеричный смех и отборная матерщина.
Следы пира казались свидетельствами стихийного бедствия. Столы, опрокинутые или расколоченные, были окружены разбитой посудой, обглоданными до белизны костями павлинов и чаек, ананасовыми корками и вывернутыми гранатами, чьи алые зёрна прилипли к полу, как капли крови. Головы на рыбьих хребтах смотрели в небо остекленевшими глазами.
Испарения алкоголя пропитали всё. Багряные винные лужи застыли на мозаичных полах. Следствия излияний – жёлтые струи – проложили на стенах безобразные дорожки. Повсюду валялись стаканы, бокалы, кружки – золотые, серебряные, стеклянные, фаянсовые. Осколки, смешавшись с остатками еды, жиром и фруктовой мякотью, мерзко хрустели под ногами разведчиков.
Разруха была избирательно-зловещей. Дома стояли нетронутые, но их фасады и интерьеры были изувечены. Занавеси из тончайшего текстиля были сорваны вместе с карнизами и валялись на полу вперемешку с канделябрами и багетами от картин.
Перины и подушки были разорваны, их пух осел на липких поверхностях и спящих телах, как пародийный, похоронный снег. На стенах, среди шедевров живописи, красовались новые «полотна» – отпечатки грязных ладоней, брызги вина и ржавые пятна крови от рассечённых кулаков.
Следы драк и насилия отпечатались на многих спавших, как клеймо: сине-багровые фонари под глазами, запёкшиеся, никем не перевязанные раны, рваные царапины, фиолетовые вмятины от ударов.
Унылые сугробы мусора покрывали дорожки и газоны. На одной из лужаек два молодых мужика, ещё вчера, должно быть, братавшихся с фужерами в руках, лежали в мёртвой, неразрывной позе, обнявшись в последней схватке, а их пальцы вцепились друг другу в волосы. Рядом валялась разбитая статуя какой-то нимфы: от неё остались только мраморные ступни, увенчанные победной пустой бутылкой.
Это была картина полного опустошения смысла. Вещи, еда, вино, плоть – всё было использовано для утоления нестерпимой звериной похоти и для уничтожения стыда, совести, порядка и причинно-следственных связей.
Город лежал в зловонной агонии, ожидая, казалось, не пробуждения, а какой-то иной, окончательной развязки. Потому что просыпаться уже было не для чего.
Как Натка мутировала в Атку и встала у руля
Марью зацепила девушка со странным, режущим слух именем – Атка. Она спала в уютном бунгало, главным украшением которого служил белый рояль. Лежала на скомканной постели в туфлях, в оранжевом платье, испещрённом винными пятнами и дырами от сигарет. Рядом, по-хозяйски положив тяжёлые лапы ей на грудь и бёдра, сопел громадный бульдог.
На стене спальни красовался портрет Святослава Владимировича Романова с намазанным помадой сердечком в левой части его парадного мундира.
Марья отправила Сашу и Элю отдохнуть в гостиную, где было относительно чисто. А сама, приложив руку ко лбу спавшей, погрузилась в тёмные воды её памяти.
...При рождении её назвали Натальей. Семья ласково называла её Наткой, но девочка в болезненном стремлении к оригинальности переименовала себя в Атку. Ну не выносила она быть как все, поэтому на рутинное своё имя просто не отзывалась.
В прошлом воплощении она была праведницей, но совершенно безвестной. А в нынешнем взбунтовалась против диктата совести по простой причине: жить по совести означало – быть как все. То есть, частью однородной, добропорядочной массы. А это для неё было хуже смерти.
Она была прехорошенькой: с лицом, от которого глаз невозможно было отвести, с точёной фигурой, которая, правда, медленно и неуклонно раздавалась вширь из-за намеренно сбитого метаболизма – очередного бунта против естественного хода вещей. Свою шикарную косу она, от природы блондинка, красила в иссиня-чёрный цвет, оставляя верх и чёлку светлой.
Ната была разнообразно и щедро одарена. Музицировала, пела, танцевала. Могла что-то с нуля спроектировать и построить, и точно так же легко разрушить.
Она виртуозно пародировала священные гимны в стиле блюз, издеваясь над сакральным смыслом. А её "проекты" были архитектурно шедевральными, но абсолютно неудобными для жизни домами. Она их так и называла: пыточные. Такова была метафора её личности.
Но главным её даром была говорильня. Она умела сочно, образно, весёлыми лозунгами и речёвками зажечь любую тусовку, чем всегда пользовалась, подбивая одноклассников на мелкие, а потом и крупные гадости.
Механизм отрицательного обаяния
В детстве ей, конечно же, шалости прощались. Однако в отрочестве она из баловницы мутировала в опасную революционерку. К ней приставили куратора – святого, бывшего некогда ирландским мучеником, отдавшим свою жизнь за христианского священника. Но тот развёл руками: на любые попытки вывести девочку на душевный контакт он получал “нет” или “отвали, педрилло!”.
Так постепенно она отбила все попытки вернуть её к Богу и угодила в список особо упёртых дестриков. Ей, как и подобным, отказали в преображении. Она не получила сверхспособностей, но от рождения кое-что умела. Например, не читала мысли, то ощущала их разноцветными пятнами. И беззастенчиво гипнотизировала слабых и ведомых.
Пакостить любила исподтишка. Украдёт что-нибудь и тут же выбросит за ненадобностью. Её спрашивали о чём-то, а она, зная точный ответ, врала с три короба. Тем и развлекалась. Порой доходило до неприятностей. Так, однажды гостей столицы, семью с предгорий Анд, она направила по адресу, противоположному тому, который те спрашивали. Более того, сама же и завела их в какой-то тупиковый переулок и бросила там. Сняла на видео их испуганные, растерянные лица и разослала по своим дружкам – таким же отмороженным. И вместе они над "чужаками" поизгалялись.
Постепенно ей стало в кайф всячески вредить системе, но – говорила она себе, акцент надо делать на романтике скрытности и подпольности. “Наше время ещё не пришло! – шептала она своим адептам. – Дождёмся, когда красавчик Антюша полностью вочеловечится, тогда жахнем по этим святошам со всей балды!”
Антюшей она называла некоего интереснейшего инфернального персоналия.
Всё началось с того, что он привиделся ей однажды в полусне. Молодой мужчина в хулиганском блиноподобным кепи на гордо посаженной голове, покрытой чёрными кудряшками. Он пригласил её на танец и закружил на зеркальном паркете так, что у неё дыханье спёрло. “Ты Апполон?” – спросила она, уже влюблённая. “Я Анти”, – усмехнулся он. “Антихрист?” – уточнила она без тени страха. “Не стоит копаться в ярлыках! Я по первости – просто твой возлюбленный!”
С тех пор он являлся к ней регулярно, даруя стыдные, невыносимо-сладкие, разъедающие душу приятные моменты.
Так обида на мир, не признавший её исключительность, помноженная на нарциссическое ячество и самолюбование, взросли в ней в геометрической прогрессии.
И она стала вербовать в свои ряды сторонников. Ведомых. Не в лоб, а конспиративно: на ушко высмеивала, критиковала, издевалась над райскими порядками и наиболее пламенными ревнителями веры, находя плохое там, где его не было.
Её фирменным оружием стал изящный, но смертоносный софизм: "Они говорят – делитесь добром. А я утверждаю, что добро, как зубная щётка, – вещь сугубо личная. Делиться им – признак дурного тона и угроза гигиене". Компашке её мятежность дико заходила.
Таким был механизм её отрицательного обаяния – умение заражать неприязнью к добру и восхищением злом. Слабовольные люди клевали на эту наживку “бесстрашия”.
Благодаря своей магнетичной внешности и яркой харизме она сбила вокруг себя группу, которую стала гордо именовать “пятой колонной”. Изучив исторические революционные примеры, Атка устраивала в укромных местах пикники: маёвки, июневки, июлевки и августовки, овеянные романтикой секретности. Затем пошли посиделки-квартирники. Потом она снимала залы под видом безобидного «клуба историков».
Хочешь царя? Подгоню!
Вот так Атка и её разросшаяся группа попали в список дестриков на переселение на Моргану. Перед открытием города на плаву Анти явился ей вновь. Спросил вкрадчиво:
– Тебе нравится царь Святослав? Как мужчина?
– Ещё бы! Он же мечта любой.
– А что если я тебе его сегодня вечерком... подгоню? Сумеешь его очаровать и потеряться с ним во времени и пространстве к обоюдному удовольствию? Для нашего общего дела? Он – очень качественный любовник, уж поверь мне.
И последняя картина всплыла, очень липкая: Атка, смеясь, наливала царю вино, а за окном начинал разгораться пожар того самого «общего дела» – первого акта великого падения.
Остальное Марья уже давно знала. Этот «дестрик» был не просто испорченной девчонкой, а идеальным сосудом, готовым принять в себя любую тьму.
Да, в ту роковую ночь на Атку напало жгучее желание исполнить наказ Антюши. Её трясло от предвкушения потрясающего адреналина!
Она порылась в биографии Романова, выудила его слабости и узнала, что любит властелин мира и хозяин плавучего города, на халяву доставшегося дестрикам. Тут же оделась в его вкусе – ярком, но изысканном. Отрепетировала до автоматизма шопеновский ноктюрн, от которого сердце Романова таяло.
И царь… явился.
И она играла для него.
И вдруг в те странные минуты случилось нечто невозможное: сама музыка, чистая и пронзительная, как журчащий лесной родник, на миг коснулась чего-то глубоко-глубоко запрятанного в её душе. Она ощутила мимолётную душераздирающую тоску по той чистоте и простоте, которую сама же с таким тщанием разрушала.
Атка бросила взгляд в окно, на океан, где с истошным криком носились чайки. Палец с клавиши соскользнул, выдав фальшивую, режущую слух ноту. Но она тут же со злобой подавила в себе слабину, которую ненавидела в людях и использовала на всю катушку. И которую вытравляла, выжигала в себе калёным железом из себя.
Марья считала всю эту информацию мгновенно, как с листа, и её сердце сжалось от странной жалости. Она вышла в гостиную, села у окна и заплакала от бессилия перед этой изуродованной судьбой. Сын с дочкой быстро просканировали Атку и вернулись к матери.
– Мамочка, у папы ничего с ней не получилось, – тихо сказала Элька. – Ангелы-хранители не допустили, иначе ему был бы капец.
– Я вложил ей в голову задание. Встретимся с ней через час подальше отсюда, в безлюдном месте. Там сильное отбойное течение и меньше смердит адом, – сказал Сашка, тактично взяв мать за руку. – Нас с Элей от этого домишки уже выворачивает наизнанку. Сплошная информационная помойка. Все девиации мира тут были апробированы.
Последнее протянутое весло
Спустя час они столкнулись с Натальей у парапета, где она забавлялась с дельфинами, кормя их хлебными шариками. Небо над океаном почернело, чайки устроили гвалт.
Саша крикнул ей:
– Атка, прекрати! Ты вредишь животным!
Она медленно повернулась и с ленцой ответила:
– Ну не тебе же! Так что топай прямо, не промахнёшься…
Этой капли хватило. Сашка разъярился, взглядом подбросил злоумышленницу в воздух, завязал узлом, покрутил её там и опустил на палубу-берег, еле сдержавшись, чтобы не шмякнуть её всмятку.
Марья схватила его руку:
– Сашечка, остынь, мы должны опробовать все человечные методы. Хотя бы для протокола.
– А, государыня! – тоном узнавания протянула Атка, хоть и перепуганная, но всё такая же наглая.– Заревновала к своему Романову? Я его у тебя всё равно отобью. Он мой!
– Он всехний, – мягко ответила её Марья. – Всеобщий. А ты, значит, предводительница здешних. Что ж, ты сильная личность, раз смогла отобрать у Бога не одну тысячу “малых сих”.
Атка уже пришла в себя и победоносно засмеялась, показав превосходные зубы.
– Да, у меня полмиллиона бойцов! Всех науськаю на вас, душные!
– Кстати, наказание именно таким, как ты, предусмотрено ужасающее. А хочешь избежать кару? – деловито поинтересовалась государыня.
Атка ехидно ухмыльнулась:
– В своём глазу бревно увидь.
– Спасибо за отличный совет. Давай-ка разбираться в онтологии твоих обид. Кто же огорчил тебя так сильно и так несправедливо, что в душе твой разросся целый куст из ужаленной гордости, самопотакания и недовольства? А на нём распустился ядовитый репей – некто Анти, которого ты обожествила и сделала своим хозяином. Саша, растолкуй барышне механизм.
Александр щёлкнул пальцами, и в из океана поднялся сперва дымным, затем уплотнившимся силуэтом красавчик в блиноподобной кепке.
– Этого фантома в качестве сгустка своих тёмных эманаций ты породила целенаправленно. И сама же стала первой его жертвой, – скучным тоном докладчика сообщил Саша.– Глянь, как ты его откормила! Практически до автономного состояния. А твои последователи, которых ты заставила молиться на этого идола, нарастили на него дополнительную белковую оболочку. Ещё чуть-чуть, и он материализуется физически. И в нашем мире во плоти предстанет тот самый Антихрист! А ты, получается, станешь его породи-тельницей.
Сашка поманил пальцем. Фантом, глядя недоверчиво, но подобострастно, поднялся из воды во весь рост, а затем снова осел.
– Видишь? Уже сегодня у него ясно очерчены чувственный рот, проницательные глаза, руки как клешни, ноги-столбы и выраженные половые органы. Не обольщайся, он и не собирался быть твоим единственным. Его главное оружие – тотальный разврат всех со всеми! А наиболее падких на самый лютый блуд он ещё и приучит к свальному греху с элементами каннибализма. Тебя же, свою, так сказать, мать-любовницу, он, конечно же допустит в этот клуб избранной касты мега-извращенцев. Но ты будешь для него одной из… Пьедестал достанется одному ему. Как тебе такая перспектива?
Атка вдруг дёрнулась, кинулась к борту и вырвала прямо в океанскую пучину. Когда она вернулась, лицо её было красным и сморщенным.
– Саш, продолжай просвещать Нату, – попросила Марья, не сводя с неё глаз.
– В одной из ранних жизней ты была демоницей индийской мета-расы. Пока не могу определиться, Татакой или Шахрезой, у них там, в восточной демонологии, всё слишком запутано. Но затем ты чудом, благодаря неким добрым силам, преодолела свою злую природу. И даже искупила большую часть преступлений муками в аду, а затем подвижнической жизнью. И особенно – совершенно безвестной смертью в качестве сирийской великомученицы. Твоё имя не попало в святцы, настолько ты негромко творила добро. Всё бы хорошо, но обида на эту безвестность в тебе осталась – в виде... шипа. Его не стесали ни пот трудов, ни молитвы, ни благотворение. Шахреза или Татака всё-таки вылезла из тебя. Ты не вырвала тот шип с корнем, а дала ему прорасти!
Элианна не выдержала и вклинилась звонким колокольчиком:
– А хотите, я расскажу, кто ещё обидел нашу Наташу?
– Нет-нет! – закричала Атка, закрывая уши. – Не надо! Я сама. Потом. А сейчас я хочу спать. А вы убирайтесь из моего города!
Инферно уконтрапупили без предупреждения
Сашка снова щёлкнул пальцами, и фантом Антихриста рассыпался на хлопья пепла. Порыв ветра унёс их в океан и развеял.
– Твоего суккуба больше нет, Атка, – сказал Саша приветливо, с доброжелательной улыбкой, материализуя кресло-качалку:
– Садись и спи. Антюша больше не будет истязать тебя и иссушать твою душу. Как и всех остальных жителей Морганы. Я даю тебе полчаса. Шип демоницы ты вырвешь из себя сама. Если захочешь... Никто не вправе отобрать у тебя дарованную Богом свободу выбора.
И тут на Атку напала не просто сонливость, а оглушительное внутреннее безмолвие. В её глазах мелькали то отвращение, то облегчение, как у наркоманки, у которой отняли дозу, то страх перед этой новой, пугающей пустотой, то бессильная, детская злость на тех, кто эту пустоту организовал.
Она поняла, что истощилась. Пошла на слом, как сложная, многоуровневая система, которой отдали команду «Отключить всё». И она действительно полностью отключилась, погрузившись в забытье.
Все молчали, ожидая чуда в виде покаянных слёз или молитвы. Ну или хотя бы самой короткой исповеди. Двух-трёх слов вроде “Прошу простить!” Либо простой просьбы о помощи. Но Атка злобно ощерила свои голливудские зубы и, собрав полный рот слюны, плюнула в Марью.
Однако Сашка не зевал: плевок на полпути завис, вернулся к пославшей его и залепив ей глаза. Атка вытерлась подолом платья и прошипела, собрав остатки сил:
– Сдохните, гниды!
Через секунду она уже лежала в кресле плоская, как пустой, опавший мешок из-под муки. Сашка приложил руку к её сморщенному лбу, словно считывая остаточные образы, и обернулся к матери:
– Всё, мам! С содроганием свидетельствую гибель души. Кстати! Таких трагических, в чём-то гениальных, но мерзопакостных антигероев, – он сделал короткую паузу, – тут скопилось примерно штук десять-одиннадцать. Эта барышня была в топе. Из самых сильных. Я считал с неё имена, локации, координаты, связи. Карта будущих визитов у нас есть. Мы гадёнышей выявим и нейтрализуем. Работа пойдёт по накатанной, сюрпризов не будет.
Марья прочла отходную молитву. Спросила:
– Душа превратилась в точку?
– Ага, – подтвердил Саша.
Марья подошла ближе, чтобы внимательнее разглядеть теперь уже просто человеческое лицо. Задумчиво сказала:
– Сынок, глаза боятся, а руки делают. Я сперва дико боялась влезать в это изумрудно-красивое, но отравленное болото. Но с Божьей помощью решилась. Вас с Элей подбила. И процесс пошёл. Болото оказалось не однородной трясиной, а сборищем испорченных и.. глубоко несчастных индивидов. Мне их жалко, очень...Что ж, будем работать. Мы должны спасти всех, кого ещё можно.
Скорбь по сломанному свету
… Вечером они сидели в «Берёзах» и пили чай в гробовой тишине. Марья была грустна и подавлена, Элька уже минут десять бесцельно размешивала мёд в кружке, Саша молча наворачивал пирожки, уставившись в окно.
– Мам, а почему всё-таки их так жалко? – не выдержала Элька. – Поверженных носителей зла. Почему вместо торжества – грусть?
– Вопрос на миллион! Он показывает, Элечка,что ты окончательно повзрослела и видишь не поступки, а душу. Та же Атка. Она ведь не карикатура, а живая трагедия масштабной души. Нам за неё больно, а это сильнее любой одномерной победы добра. Дадим слово Саше с его мощным аналитическим даром. Возьмёшься, сынок?
Тот отодвинул опустевшую тарелку и, помотав головой, словно стряхивая лишнее, сказал:
– Легко! Так вот, Эля. Тебе хочется знать, отчего мы тут все запечалились? А я тебе скажу. Оттого, что увидели не следствие, а причину. Зло – оно ведь не первично. Оно – симптом. Атка была рождёна нормальной девчонкой, а не злодейкой. Более того, она наш человек! Бывшая праведница, мученица! Просто из неё вовремя не вытащили занозу гордыни. Её зло – это колоссальная энергия, направленная не туда. Она не монстр, а сломанная. А жалеть поломанное – естественно. Мы грустим не о её гадостных делах, а о той светлой версии её самой, которая потеряна безвозвратно.
Марья прислушалась. Всё внутри у неё перевернулось, потому что Саша говорил и о себе тоже. С ужасающей болью говорил.
– Бунт Атки против «быть как все», её погоня за извращённой оригинальностью, создание кумира похлеще всех демонов, вместе взятых, уходят корнями в общие для людей слабости. Желание выделиться. Страх банальности и заурядности. Глупейшие обиды. Глядя на Атку, любой человек поймает себя на мысли: я в микроскопической доле – такой же! Это вызывает ужас узнавания. И... сострадание.
Марья, не в силах усидеть, стала прибираться.
Потом, отставив кастрюли, подошла к сыну, обняла его, шепнула:
“Боже, Сашенька, какой же ты у меня хороший”.
Элька подбежала и ткнулась в них обоих со словами: “Я с вами!”
– Вот почему победа над таким злом – это болезненная процедура, а не праздник, – глухо добавила Марья к сказанному Сашкой.
– Да, мам. Хирург не радуется, когда ампутирует гангренозную конечность. Мы должны засучить рукава, сжать зубы и стать такими же мудрыми. Мы не мстим, а удостоверяем гибель души. Радость была бы у садиста-палача. У хирурга – профессиональная печаль и усталость.
– И да… Кое-что ещё... – вклинилась Элька. – Зло – оно ведь очень разное. Бывает тупое, мясницкое. А бывает виртуозное и масштабное. Атка – это же мощный потенциал! Она столько добра могла бы принести миру! А вместо этого сгорела в огне саморазрушения. Мы грустим о высоком даре, который пропал впустую. Это скорбь по сломанному свету...
– Её душа сама сделала необратимый выбор. Вернуть ей свет уже нельзя. Оттого и наша экзистенциальная тоска, – подытожил Сашка.
– Спасибо, милые мои, умненькие воробушки, – тронула за руки сына и дочку Марья. – Ты, Саш, когда-то получил задание от Бога создать тень для проявления света. И сумел вырваться из круга зла. Ты прав: каждая отпавшая от Бога и затем поверженная душа – это страшное горе! Так что наша с вами грусть, – Марья обняла головы детей, – это знак качества. Мы не упрощаем мир до чёрного и белого, до наших и ваших. Мы понимаем, насколько душа сложна. И даже в самой падшей есть обломки былого величия. Мы плачем по несостоявшимся вершинам.
– А не начнёт Атка теперь мстить нам как призрак? – спросила Эля. – Она ведь окончательно расчеловечилась. Что с ней вообще будет?
Марья вздохнула:
– Блин, хороший вопрос. Очень даже может вредить. А вообще её судьба – в руках Бога. Саша просто проводник воли небес. Он сделал самое главное: рассёк её связь с Анти, который был стержнем её ложной личности. Антихрист выжрал Атку изнутри. А без этой демонической подпорки её искалеченная, издырявленная душа уже не смогла удержать физическую оболочку. Она буквально рассыпалась, как фигура из песка, когда из неё вынимают каркас. Полный финиш! Зло, доведённое до абсолютной точки, самоуничтожилось при контакте с истиной. Нет души – нет и плоти. Это приговор. Казнь…
– А других вариантов нет? – робко спросила Эля.
– Ну вот в тебе и заговорила сердобольная ангельская природа. Мне тоже хотелось бы другого. Саша, – повернулась Марья к сыну, хотя он прекрасно всё слышал. – Тут у нас заступница объявилась. Ходатайствует за Атку. Можно что-то сделать?
– Можно.
– Что?! – разом вскричали мать и дочь.
– Формат живого трупа устроит? Обездушенная оболочка. Овощ. Зомби.
– Не-е-ет! – хором протянули обе.
– То-то! Такой участи даже лютому из лютых не пожелаешь. Душа – личность, воля, сознание – катастрофически повреждена и отключена. Биологическая оболочка ещё остаточно функционирует, но в ней – пустота, как в барабане. Это психическая смерть, состояние полной абулии, где ни зло, ни добро уже невозможно. Это, милые дамы, самый жуткий сценарий. Страшнее любой смерти. Существовать на задворках бытия... Телу нужны питание, мытьё, медицинские процедуры. Треш трешовый.
Марья и Элька тяжело вздохнули. Повисла тягостная тишина.
Милосердие и капкан: спор о душе Атки
– Есть ещё пути, – неожиданно сказал Сашка.
– И? – встрепенулась Элианна.
– Глубокий «сброс». Карантин для перезагрузки. Аткино “Я”, сцепленное с фантомом Анти, я отключил. Но, по твоей заявке, Эля, пусть не навсегда, а на время! Довольна? Дадим шанс разгореться той самой искре праведницы, которая, может, ещё тлеет на самом донышке. Я готов погрузить её в кому, в бессрочный летаргический сон. А Христос, когда придёт, Сам решит, что дальше делать с той, которая впустила в себя, взрастила и едва не отпочковала Антихриста. Наше дело – оставить дверцу для надежды. Дать крошечный, с песчинку шанс. Смягчим трагедию милосердием.
– Ура-а!!! – захлопала в ладоши Элька. – Я возьму её на поруки!
– Пупок развяжется! – хмыкнул Сашка.
– Мы с ней будем картошку сажать и свёклу полоть! Отдадим замуж за мормона, он быстро её в чувство приведёт!
– Саш, ты ведь ещё что-то в рукаве припас! – сощурилась мать.
– Ну-у-у, есть одна штука. Но трудоёмкая. Метаморфоза! Полное преображение.
– Но она же сама от него отказалась. Вернее, всё сделала, чтобы её не допустили.
– То было тогда. А сейчас её мятежная сущность, лишённая питательной среды, то есть фантома Анти и восторженного улюлюканья толпы, свернулась, скукожилась. Из роковой красотки-соблазнительницы она превратится в тихую, серую бабёнку без памяти о прошлом величии. Начнёт жить простой жизнью, не помня себя.
– Против своей воли? Ну так шип рано или поздно вылезет снова.
– Она сама должна выбрать гибель фееричной личности ради сохранения жизни как таковой. Это будет финал-перерождение. Но не в нечто лучшее, а... в ничтожество. В заурядность, которой она так боялась.
– Да, наказание гордыни – всегда одно и то же: забвение и обыденность, – резюмировала Марья, выразительно глянув на присмиревшую дочку. – Тебя ведь, Элюшка, папа тоже не просто так сослал в общину мормонов и выдал за строгого Петеньку. Вспомни свои выкрутасы… Ну а Аткина гениальность уже испарилась на наших глазах ...Осталась лишь краткая биография: год рождения, год перерождения и посредине – прочерк… Если заерепенится, то последует окончательная смерть её как духовной единицы. Синклит Света не простит, что она едва не породила Антихриста. Да ещё и нас отчитает за сюсюканье с ней.
В диспут ворвался... смех
– Ну-с, и что же вы, мои благородные спасатели, уготовили этой исчадной искусительнице? – раздался в дверях звучный, насмешливый голос.
В столовую вошёл Романов, потирая руки с видом человека, готового к спору, бою и ужину одновременно.
– Саша завтра задаст вопрос её душе, – пояснила Марья. – Потому что физическая оболочка её уже демонтирована.
– Папа, есть вариант, чтобы она осталась в глубокой, вегетативной коме, – встрепенулась Элька. – Роботы будут за ней ухаживать. А мы – навещать. А душа её пусть блуждает в мире серого мелководья и убегающих островов. Так всем нам будет спокойнее, что она не выкинет снова финт ушастый, с рогами и хвостом!
– Я не врубился! – сообщил Романов, садясь в кресло и кладя ногу на ногу. – Что там в сухом остатке, душа или тело? Что умерло, а что нет? Или сами толком не знаете и надо звать на выручку Андрея Андреевича?
– Душа и тело расстались. Но мы размышляем, есть ли способ их воссоединить, – растолковала Марья. – Душа для экономии места съёжилась в точку, тело доживает последние часы, если мы не отдадим его роботам-медикам для поддержания. – Её целостность теперь – на усмотрение сверху.
Романов вскочил.
– Вы очумели? Хотите превратить преступницу в новую “спящую красавицу”, которая будет ждать в хрустальном гробу своего принца? – с негодованием произнёс Святослав Владимирович. – Мне непонятна и неприятна эта ваша сладенькая инверсия! Зло должно быть наказано!Добро – премировано! Всё чинно и благородно. Где, позвольте спросить, ваш здравый смысл? Где элементарная безопасность? Вы хотите оставить тлеющий фитиль рядом с пороховым погребом мироздания, назвав это «милосердием»? Это опасная слюнявая сентиментальность, дорогие мои!
Краеугольный камень философии и фляжка Романова
Царь принялся нервно мерить своими длинными ногами столовую, грозно поглядывая на притихшую троицу. Внезапно он остановился напротив Сашки и выпалил, словно из катапульты:
– Эти отродья испоганили мой сказочно прекрасный город! Превратили его в авгиевы конюшни, над которыми теперь висит эгрегор зла! Его ещё предстоит схлопнуть коллективными молитвами! И хоть мне больно об этом говорить, но я готов просить Антония потопить мой город вместе со всей этой нечистью. А вы тут, все из себя одуванчики блаженные, собираетесь спасать главную мутильщицу! Она чуть мою душу в тартарары не уволокла! Еле ноги унёс! Если вы ей подарите шанс, она будет ждать не доброго принца, а нового Анти – следующего соблазнителя, демона, харизматичного мерзавца, который разбудит её для служения тьме. Я запрещаю вам делать из неё вечную пассивную угрозу! Превращать в мину замедленного действия для нашего мира. Зло – всегда рецидивист. Погань всегда тянется не к свету, а в грязь!
И тут Элька аж взвилась и отважно парировала отцу:
– Пап, а если вдруг найдётся принц-богатырь именно мессианского размаха? Из наших? Вдруг захочет стать её духовным проводником? Взвалить на себя её грехи как свой личный крест? А? Силы богатырские в нём взыграют! А ты хочешь отобрать у него эту возможность! Пусть же её сон будет тюрьмой, а ключ мы спрячем на дне самой глубокой пропасти. Богатырь найдёт! Иначе не будет приложения его силам и он… сопьётся в подзаборного забулдыгу! Вот когда мама пропадала, ты же её добывал за морями и горами! Правда?
Все рассмеялись.
– Элечка, твой вариант милости к падшей мне нравится, – поддержала дочку мать, – Правда, цена его – астрономическая! Возможно, в нашем мире и появятся такие христоподобные спасатели для самых отъявленных. Но... если только те раскаются. Если Атка из демоницы станет мученицей.
– Но даже если такого королевича не появится, то она сама могла бы, сидя в колючей башне собственной гордыни, дозреть! – подключился Саша. – И поискать в себе ключ. Вот только дотянется ли? Он зарыт слишком глубоко в тине её злодеяний.
– Эй, философы! Вы меня тут не забалтывайте! – рявкнул Романов. – Где она сейчас конкретно?
Сашка смущённо почесал нос:
– Святослав Владимирович, тебе лично ничего не угрожает. Она в специальной невидимой капсуле. Заперта в своём же бунгало.
– Блин, так я и знал! – вскричал Романов. – Марья, ты уже задолбала своим всепрощенчеством! Эта тварина породила главную опасность для планеты! Антихриста! Слушай, Санька, ты тут единственный здравомыслящий чел среди этих добреньких клуш! Почему до сих пор не превратил ту чертиху в космическую пыль? Ведь твоя мамочка на пару с Элечкой хотят сделать из одноразового антагониста вечную головную боль для всего мира! Я этого не допущу!
И тут уже взвинтилась Марья. Она подбежала к Романову, встала в позу руки в боки и заявила:
– Свят, ты забыл, что буквально через сорок лет в наш мир сойдёт Тот, кому все принцы мира в подмётки не годятся? А если её сжавшаяся в точку душа издаст истошный, на всю вселенную вопль: “Господи, Иисусе Христе, прости и помилуй меня, грешную”? И Он своим прикосновением исцелит и преобразит её?
– Да, – подхватила воодушевлённая маминой речью Элька. – Не накликивай своими страхами беду, папа! И тогда её сон будет не вечной угрозой, а инкубационным периодом. Мы ставим Атку на паузу! Она – не «спящая красавица» в проклятом замке, а тяжелобольной пациент в состоянии медикаментозной комы, ожидающий единственного в мире Доктора, который произведёт операцию по обновлению души!
– А вы все из себя – бригада скорой помощи, которая стабилизирует состояние пациента до прибытия Главврача! – с внезапной усмешкой подхватил метафору Романов. – Ловко придумали! Вы – в упованиях, а я – переживай, что этот инкубатор всех инфекций и зараз, вместе взятых, очнётся, вылезет из капсулы и сокрушит наш мир к чёртовой матери!! Или найдутся наивные дураки, которые по глупости освободят её, и она пойдёт крошить всё вокруг!
– Святичек, ну как ты не понимаешь! – взмолилась Марья. – Атка станет живым доказательством того, что спасение возможно для всех! Её история из личной трагедии превратится в доказательство всемогущей милости Отца небесного.
Марья нежно обняла царя и заглянула в его серые, усталые, полные боли глаза:
– Миленький ты мой, ну куда нам с планеты девать этих поганцев? Кому нужен лишний мусор? Так и будут они болтаться в межзвёздном пространстве… И всё равно через столетия их вернут нам для исправления и обоживания, только в ещё более расхлябанном и неприглядном виде. Так что давай уже сейчас… подготовим поле.
– Для чего?
– Для Посева. Я верю, что Атка будет ждать Сеятеля. Он же умеет находить потерянных овечек, которые сбежали и забились в непроглядно тёмную расщелину. Он же специализируется на самых-самых безнадёжных случаях…
– Да, мам, наша задача – не дать полю зарасти новым бурьяном, пока не придёт Садовник, – с улыбкой подытожил Сашка.
Святослав Владимирович отцепил руки Марьи, встал, прошёлся, скинул пиджак, ослабил галстук. Глубоко вздохнул.
– Что ж, другого я от вас, миротворцы хреновы, и не ждал. Значит, переводим операцию из плоскости войны в режим терпеливого служения высокому замыслу. В формат, где последнее слово всегда остаётся не за расплатой, а за милостью. А паршивка Атка из проблемного персонажа превращается ... в краеугольный камень философии нашего слишком уж богоугодного мира!
Марья взвизгнула от восторга и взлетела под потолок. Элька завизжала, как порося на качелях, и ринулась за матерью. И они давай кружиться в балетных па, заливаясь счастливым, заразительным смехом.
А Романов, кликнув роботов и отдав им распоряжения насчёт ужина, заговорщицки подмигнул Александру:
– Ну что, Сань, додавим метафизику! Бог создал свет. Ты, спецзасланец Люцифер, создал для контраста тень. А теперь в качестве Сашки своими руками ликвидировал концентрированный сгусток тьмы – несостоявшегося Антихриста! Браво! А его «мамку» Атку пожалел и законсервировал для будущего спасения. О чём это говорит?
– М-м-м...
– Не мычи. Ладно, не мучайся. Сам скажу. О сгущении света! О близкой окончательной победе добра, вот о чём! Личная разборка стала отражением вселенского процесса. Огонь, Санёк! Это дело надо обмыть. Вот что! Пока бабы верещат под потолком, давай хлебнём из моей волшебной фляжки. Для закрепления результата.
Он достал заветную ёмкость и уже отвинчивал пробку, как Марья заметила манёвр и тут же опустилась на пол:
– Э, нет, Свят Владимирович! Спаивать Сашку не дам! Ты Андрея в пропойцу чуть не обратил, ну так сына его хоть пощади!
– Ведьмочка назойливая! – рыкнул Романов, но фляжку убрал.
Марья подскочила в нему и звонко чмокнула в лоб, отчего Романов враз расцвёл и разулыбался во весь рот и пошёл юморить и кривляться, как подорванный, вызывая взрывы смеха и волны выстраданного веселья.
Набежали пушистые обитатели дома – енот Проша, кот Васька и белка Цыпа, стали путаться под ногами, заглядывать в карманы, тащить с накрытого стола что ни попадя и вызывать новые приступы радости – особо ценной после спора, завершившегося согласием и надеждой.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская