Не родись красивой 28
Дома уже все валились с ног. Евдокия, увидев траву, только перекрестилась:
— Вот и славно… Полька! Завари, как скажу.
Полька заварила душистый отвар. Тряпку окунули в горячий настой, приложили к опухшей ноге. Ткань мягко обожгла кожу, потом принесла облегчение.
Ольга лежала тихо. Иногда вздрагивала — не от боли, а от осознания того, что братья из-за неё снова поссорились.
Утром она встать не смогла: опухоль разлилась ярким свинцом, и боль стала тяжелее.
Колхозники знали, что городская лежит с больной ногой. Все говорили, что надо ехать за бабкой Ельмеехой. Та могла помочь, она была врачевателем во всех болезнях.
Колька вечером привез бабку. Та говорила, что нужно собрать кору и набрать зеленых листочков травки, которая сейчас должна быть на лесных полянах.
Ольгу опять пришли проведать Маринка и Наташка. Маринка сразу же вызвалась сходить в лес за лечебной травой. Она видела, как братья готовы сделать всё для больной родственницы, и позвала Кондрата в лес. Он отмахнулся и сказал, что сходит один.
На другой день после работы Маринка домой не пошла. Она задержалась у амбара, а потом спустилась в овраг. Она старалась, чтобы её никто не видел. Оттуда прошла к тропе, по которой Кондрат должен был идти в лес. Здесь, за ёлкой, она его поджидала.
Парень, действительно, вскоре появился. Шёл он по тропе быстрым, уверенным шагом, будто торопился успеть до сумерек — солнце клонилось к закату, а в лесу под вечер всегда сыро и темнело раньше.
Он не оглядывался по сторонам. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то идёт следом за ним. Маринка держала парня в поле зрения и осторожно, будто лесная тень, следовала за ним. Её сердце билось неровно — то ли от страха быть обнаруженной, то ли от того, что рядом шёл он, такой близкий и такой недосягаемый.
Кондрат дошёл до опушки, начал рвать зелёные, ещё нежные побеги.
В этот момент Маринка вышла на поляну, нарочно громче ломая ветку, чтобы её появление казалось естественным.
— Кондрат, ты тут? — голос её прозвучал чуть удивлённо, будто она встретила его совершенно случайно.
Он обернулся, нахмурился:
— Тут. А ты чего здесь делаешь?
— Так… — она опустила глаза. — Я и не думала, что ты пойдёшь сегодня. Я вот для вашей Ольги траву ищу… только она мне не попадается.
Кондрат кивнул на густую полянку:
— Так вон же. Её тут много.
Они стали рвать траву вдвоём. Воздух пах смолой, молодой хвоей и влажной землёй. Маринка украдкой косилась на его плечи, на профиль, очерченный закатным светом. Он будто не замечал её взгляда — работал молча, сосредоточенно.
Маринка коротко ойкнула, пригнула ногу, села на мох. Она ловко, незаметно спрятала маленький гвоздок и тут же прижала ладонь к пятке.
— Ох… — прошептала она. — Наколола ногу… ветка острая, не заметила.
Она нажала пальцами, выдавливая каплю крови, чтобы всё выглядело убедительнее. Кондрат сразу оставил траву и шагнул к ней.
— Ты как? Можешь идти? — спросил он и нахмурился, разглядывая её ступню. — Вот зачем ты на мою голову сюда пришла? Сидела бы дома.
В его голосе звучало раздражение, но за ним легко угадывалась та самая мужская тревога, которую он сам, кажется, не хотел признавать.
Маринка виновато опустила голову:
— Прости, Кондрат. Я хотела помочь… Я же вижу, как вы стараетесь ради Оли.
Она попробовала встать. Сделала шаг — будто бы совсем не получилось. Второй — ещё хуже. Нога подогнулась, и Маринка чуть не упала.
Кондрат резко подхватил её.
— Эх ты… — выдохнул он через зубы. — Ну что ж теперь… вставай. Держись.
Она осторожно поднялась. Обеими руками ухватилась за него — за шею, за плечо — будто ей без этого никак не удержаться. Их разделяло всего ничего — тёплый воздух да её учащённое дыхание. Маринка буквально трепетала: от волнения, от близости, от того, что он держал её, не отпуская сразу.
Они сделали два шага.
Она прижалась к нему сильнее — не нагло, не дерзко, а так, как прилипает испуганный человек, боясь упасть. Кондрат почувствовал, как она дрожит, и вдруг замер. Он не обнял её — но и не отстранил. Его руки держали её крепко, надёжно.
Потом он чуть отстранился, чтобы она стояла сама.
— Ладно, — сказал он негромко. — До деревни дойдём. Только не вздумай опять геройствовать.
Маринка опустила глаза, но губы её дрогнули — то ли от боли, то ли от того, что сердце в груди билось очень громко. Он опять подошел ближе, чтобы обхватить её, помочь идти. Рука его была горячей, тело крепким. Они сделали шага два по поляне.
Маринка чувствовала его силу, его огонь. Она прижалась к нему, задышала, положила голову на плечо, вторая рука сама оказалась под воротом его рубахи.
- Кондратушка, - прошептали губы. - Жизни без тебя нет. Делай, что хочешь, только не отталкивай.
Он чувствовал ее гибкое упругое тело, горячее дыхание, прохладную ладонь. Неведомая сила рождалась внутри. Захватывала все его существо, не позволяла ни думать, ни оценивать, что происходит. Он поддался этому порыву. Её губы уже тянулись к его. Руки обхватили его голову. Два существа сливались в одно, и казалось, не было в мире такой силы, которая бы могла сейчас разъединить их. С ними происходило что-то новое, доселе неизведанное, властвующее и всепоглощающее. Порывы страсти были настолько сильны, что сопротивляться им было бесполезно. Они не замечали ничего вокруг. И только брызги радости и непередаваемой сладости кружили в нескончаемом потоке.
Они не знали, сколько прошло время. Наконец, Кондрат отстранился от Маринки, и словно вернулся в действительность.
Ночная темнота обступала со всех сторон. Лес дышал холодом, тяжёлым, точно недобрым. Ветки тихо звенели, будто предупреждали, шептали своё суровое, лесное. Земля сыростью пробирала до костей. Маринка ничего не чувствовала. Она лежала на влажной хвое и смотрела на сутулую спину Кондрата.
Он сидел, сгорбившись, обхватив голову руками, и казался каким-то чужим — тёмным, неприступным. У Маринки всё внутри трепетало. Казалось, что сейчас произошло что-то большое, важное, пугающее… и недозволенное. Щёки её пылали так, что она боялась поднять голову. Хорошо хоть — темно, Кондрат этого не увидит.
Он долго не шевелился. Лес будто застыл вместе с ним. Потом он медленно поднял голову, словно только что вспомнил, где находится, и тихо, но так, что голос дрогнул, произнёс:
— Что мы наделали?..
Маринка не знала, что ответить. Молчала, прижимая к груди ладони, чтобы не дрожали.
— Дурак… — выдохнул он. — Дурак, дурак… Какой же я дурак… Зачем?
Он почти выкрикнул последнее слово, резко поднялся на ноги. Казалось, сама земля под ним качнулась. Он бросился к ближайшему дереву, схватил толстую сучковатую палку и со всей силой ударил по стволу.
— Зачем?! — снова выкрикнул он. — Зачем я это сделал?! Зачем?!
Палка билась о ствол, сухо, зло, до хруста. Лунный свет блеснул на его лице — оно было перекошено отчаянием. Он бил, пока палка не сломалась. А потом вдруг осел, как подкошенный.
Палка выскользнула из его ослабевших пальцев. Кондрат стоял, опустив голову, плечи тряслись — сперва еле заметно, потом сильнее.
— Что же я натворил?.. — прошептал он почти беззвучно.
Маринка смотрела на него с ужасом и непониманием. Сердце болезненно сжималось: разве так должен вести себя человек, которому дорого то, что произошло? Она думала, что теперь он будет нежным, внимательным… А он такой, будто случилась беда.
Он даже не взглянул на неё.
Кондрат резко развернулся и пошёл туда, где между тёмных стволов проглядывал просвет. Маринка вскочила и поспешила за ним. Слова застряли в горле — что тут скажешь, если он сам не хочет слышать?
Он ни разу не оглянулся.
Только шагал быстро, почти бегом, будто спасаясь от самого себя.
На дорогу вышли молча: он — впереди, она — в двух шагах позади. Ветер рвал подол её юбки, но Маринка этого не чувствовала. Всё внутри сжалось в один тугой, мучительный ком.