Сколько Мария помнила себя, всю свою жизнь она провела в стенах детского дома. О том, как она оказалась полной сиротой и почему именно так сложилось, девочка узнала ещё в раннем возрасте, в основном подслушивая разговоры взрослых вокруг. Просто однажды случайно уловила, как одна из воспитательниц шепталась с другой, показывая в её сторону пальцем.
— А эта девчонка — отказная из дома малютки. Родители в роддоме от неё сразу отказались.
Мария уже не могла точно припомнить, сколько ей тогда было лет, но наверняка совсем мало. Но, как и все дети в детдоме к такому возрасту, она уже разобралась в значении слова «отказная». Это означало, что родная мать, дав ей жизнь, решила не забирать ребёнка из учреждения. Сначала девочка долго и безутешно ревела, тихо, но без остановки. На расспросы воспитателей и других ребят она не реагировала — просто не в силах была взять себя в руки. В итоге её отвели в медицинский кабинет, где медсестра заставила выпить какую-то горькую и противную жидкость из стаканчика, а потом пригрозила уколом, если та не угомонится. После этого Марию потянуло в сон.
Она проспала долго и крепко, а когда открыла глаза, почувствовала себя уже совсем другой — той, кто осознал, что слёзы ничего не изменят. Тогда она задумалась о своей матери, о женщине, которая от неё отказалась. И Мария научилась испытывать к ней настоящую ненависть. Поскольку матери рядом не было, эта злость перекинулась на всех окружающих. Воспитатели не могли понять, отчего обычная девочка, прежде разве что немного угрюмая и замкнутая, вдруг превратилась в настоящую волчицу, готовую в любой момент вцепиться в кого угодно. Мария дралась постоянно и без разбора — с кем попало.
Воспитатели пытались выяснить причины такого поведения.
— Что с тобой случилось, Машенька? — спрашивали они, стараясь говорить мягко. — Кто-то тебя обидел? Из-за чего ты на всех так злишься?
— Никто меня не обижал, — отозвалась она коротко, не вдаваясь в подробности. — Я просто всех ненавижу.
Конечно, она не собиралась объяснять взрослым, что её ненависть в первую очередь направлена на собственную мать. И когда её маленькие, но крепкие кулачки молотили по мальчишкам или девчонкам, в мыслях она наносила удары именно той женщине, которая бросила новорождённую дочь. Мария прекрасно понимала, что она не единственная сирота здесь, что вокруг неё такие же ребята, пострадавшие от похожих обстоятельств, и большинство из них тоже отказные. Но какая разница, если своя собственная боль перекрывает всё остальное? Они, выходит, как-то сумели это перетерпеть, простить, не зацикливаться или вовсе забыть, а она не могла. В ней постоянно кипела эта злоба на мать.
Все дети в детдоме, не знавшие своих родителей, пытались хотя бы для себя придумать объяснения, как они оказались в таком положении. Марии ничего выдумывать не требовалось. Она знала правду. Знала она и то, что все фантазируют о встрече с мамой. Она слышала, как ровесники расписывали свои идеальные семьи — мам и пап, которые из-за какой-то трагедии просто потерялись, но непременно отыщутся. Каждый мечтал о воссоединении с родными. Мечтала об этом и Мария, и была твёрдо уверена, что когда-нибудь разыщет свою мать. Только она не планировала кидаться ей на шею с возгласами радости вроде «Мамочка, наконец-то я тебя нашла». Нет, она хотела отомстить, заставить ту женщину раскаяться в своём поступке.
Она часто рисовала в воображении эту встречу, представляла, как выглядит мать. Каждый раз образ выходил разным. Порой это была молодая, привлекательная и самодовольная дама, которая взглянет на подошедшую девочку с презрением и высокомерием и скажет что-то вроде «Какая ещё девочка? У меня никогда не было детей. Вы явно ошиблись». Но Мария заметит, как в глубине глаз матери мелькнёт страх, и выдаст: «А чего же ты тогда пугаешься? Думала, я никогда не объявлюсь и не спрошу за все те годы, что провела в детском доме? Ты даже не вспоминала обо мне, жила в своё удовольствие». И вот в этот момент её крепкий кулак врежется в это ухоженное, наглое лицо.
Иногда мать представлялась ей совсем иной — немолодой, полной, обвисшей женщиной. Та сразу догадается, в чём дело, вытаращит свои бесцветные глаза, полные трусости и испуга, и начнёт оправдываться. Может, даже пустит слезу, потянется обнять, запричитает что-то вроде «Родная моя доченька, как же ты меня разыскала, кровиночка моя. А я ведь тебя искала все эти годы». А потом добавит: «Почему бросила, говоришь, миленькая? У меня же трое старших было: две твои сестрёнки и братик. А отец нас всех оставил. Как мне одной четверых поднять? Троих-то еле выкормила. Вот и решила тебя оставить. Знала, что в детском доме уж точно накормят, оденут, и тебе там будет лучше, чем со мной». И вот тут Мария ей ответит: «Врёшь ты всё, мамаша». И её железный кулак врежется в это рыхлое, морщинистое лицо так, что искры посыплются. «Ну что, хорошо меня там выкормили в детском доме?»
Что случится дальше, её совершенно не волновало. Пусть даже посадят в тюрьму. Главное — выполнить то, ради чего она существует. И неважно, что на самом деле произошло с её матерью, выбрала ли та красивую и беззаботную жизнь или предпочла других детей вместо Марии. Неважно. Всё равно за свои действия она должна ответить. А пока такой возможности нет, можно потренироваться на всех остальных. И Мария раздавала удары направо и налево — тем, кто посмел ей что-то сказать, кто случайно толкнул во время игры, кто просто не так посмотрел. Ей было без разницы, с кем ввязываться в стычку: с мальчиками, с девочками, с теми, кто младше и слабее, или с теми, кто старше и гораздо сильнее.
Она не опасалась, что получит сдачи. Её кулаки сами просились в дело. Её злоба и ненависть требовали выхода. Конечно, воспитатели замечали всё это. Некоторые догадывались о корнях проблемы, пытались как-то повлиять на девочку, отчитывали её, запирали в изоляторе, лишали сладостей, не пускали на прогулки, запрещали смотреть телевизор. Только подзатыльники давать ей остерегались, потому что Мария могла и им ответить кулаками. Из-за этого к подростковому возрасту она уже сменила несколько детских домов. Из городского её перевели в загородный, оттуда — в другой городской. Но ей и это было всё равно. Она относилась ко всем с одинаковой неприязнью.
В четырнадцать лет её отправили в очередной детский дом, где при удачном стечении обстоятельств она должна была остаться уже до совершеннолетия.
— А если и там не приживёшься? — угрожающе произнесла директриса предыдущего учреждения. — Тебя отправят в психиатрический интернат. Я бы и сейчас с радостью тебя туда спровадила. Там тебе самое место.
Примерно то же самое повторила ей по прибытии в новый детдом женщина-психолог, уже осведомлённая о том, что им придётся иметь дело с непростой воспитанницей.
— Я прочитала твою характеристику, Мария, и она меня шокировала, — начала она с профессиональной доброжелательностью. — Ты можешь объяснить, почему так себя ведёшь?
— Так надо, — отозвалась Мария, скривив губы в зловещей ухмылке.
— Так не надо, девочка. Ты уже большая и должна это осознавать, потому что если продолжишь в том же духе, всё закончится очень плохо. Тебя действительно переведут в лечебное учреждение, там поставят диагноз, и это станет клеймом на всю жизнь.
— Ну и пусть, — отрезала девочка.
— Очень жаль, что ты так безразлична к своей судьбе. А вот я не хотела бы, чтобы это произошло. Я вижу, что ты не глупая, сообразительная, способная. Зачем тебе проводить остаток жизни в психиатрической клинике? Ты можешь жить нормально, закончить школу, получить профессию. Если тебя что-то беспокоит, приходи ко мне в любое время, и мы поговорим об этом.
Разговаривать с кем бы то ни было о причинах своих действий Мария не желала, тем более с психологом — красивой, довольно молодой и явно благополучной женщиной. «Легко тебе быть такой доброй и умной, — зло думала она. — Ты тут мне наговоришь всякого, а потом куда пойдёшь? Домой, к своей мамочке, которая всю жизнь тебя растила и любила. А раз так, то что ты можешь понять о моей жизни?» Если честно, она побаивалась тех угроз, которые озвучивали психолог и директор. Знала, что это не просто запугивания. Знала, насколько безнадёжным местом является психиатрический интернат. Знала, почему. Ей часто рассказывали об этом. Сама она там ещё не бывала, но слышала достаточно.
К четырнадцати годам Мария многое понимала, в том числе и то, что, оказавшись в психоневрологическом интернате, она потеряет шанс найти свою мать. Так что, наверное, стоило вести себя потише. Впрочем, это оказалось не так уж сложно. В новом детском доме после пары ожесточённых драк её стали обходить стороной, прозвав Машкой злой. У неё и раньше хватало неприятных кличек. Это не имело большого значения. По крайней мере, она больше не лезла в драки открыто — только если считала, что её оскорбили или обидели. Но желающих связываться с ней становилось всё меньше.
Таким образом, девочка всё чаще оставалась одна, и это её вполне устраивало. Да, у Марии никогда не заводилось подруг или друзей. Она уезжала из любого детдома без сожалений, ни с кем не прощаясь и ни о ком не тоскуя, а в новом ни с кем не знакомилась и не пыталась сблизиться. Хотя некоторые девочки поначалу пробовали подружиться с ней, но девочки интересовали её меньше всего. Их она недолюбливала даже сильнее, чем мальчиков, подозревая, что и они, повзрослев, могут бросить своих детей. Она и в себе не терпела даже намёков на женственность. Предпочитала одеваться по-мальчишески и стричься коротко.
Когда лет в десять у неё после летнего отдыха нашли вшей и остригли наголо, Мария ничуть не огорчилась, в отличие от других девочек, и не пыталась прятать лысину под платком. Она даже злилась, когда волосы начали отрастать. Никакие уговоры воспитателей о том, что девочки всегда должны выглядеть красивыми и аккуратными, на неё не действовали. При этом она никогда не задумывалась о том, что когда-нибудь вырастет и у неё могут появиться дети. Её планы простирались не так далеко. Она хотела повзрослеть только ради того, чтобы отомстить матери.
Большую часть времени девочка привыкла проводить в одиночестве, забившись в какой-нибудь угол с книжкой, от которой часто отвлекалась на свои мстительные мысли. В хорошую погоду она предпочитала вообще уходить подальше от детдома, забираться в самый малолюдный уголок территории и сидеть там одна, размышляя о своём. Своё для неё означало ненависть. Основа этой ненависти, конечно, была мать. Мария была убеждена, что она оказалась нежданным и нежеланным ребёнком, который мог испортить фигуру биологической матери или добавить лишних забот и расходов. А потом, уже в роддоме, та нашла способ избавиться от проблемы — просто отказалась от дочери.
«Ну ничего, скоро мы с тобой увидимся», — думала девочка, даже радуясь своей злобе, которая не позволит ей примириться с матерью или простить её. И вдруг Мария услышала мелодию. Музыку она всегда любила. Её завораживали красивые напевы, особенно грустные, которые иногда даже смягчали сердце, заглушая злые мысли. Она и сама с радостью училась бы музыке, но в их детском доме, кроме уроков пения, ничего подобного не предлагали. Детей учили разным вещам, но таким, которые Марии казались совершенно неинтересными: рукоделию, столярному делу. Может, она и занялась бы чем-то, но для этого пришлось бы общаться с другими, вступать в группу, а этого она избегала.
Как-то раз, ещё в младших классах, она услышала, как одна воспитательница предложила: «Может, нашу задиру в какую-нибудь секцию отправить, борьбы или гимнастики? Пусть там лишнюю энергию сбрасывает». Но её сразу подняли на смех. «Отличная идея, чтобы она нас всех потом профессионально колотила. Ты не думаешь, что однажды она слишком далеко зайдёт и кого-то покалечит?» Так Марию никуда и не определили, решив, что чем меньше внимания на неё обращать, тем лучше. Тем более теперь, когда она сама всё чаще сидела в одиночестве, пуская в ход кулаки только в крайних случаях.
Продолжение: