Есть книги, которые пишутся всю жизнь. Не в буквальном смысле — рукой по бумаге, — а внутри, в том пространстве, где мысль спорит с памятью, а совесть не даёт покоя. «Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине» Константина Симонова — именно такая книга. Она стоит особняком среди всего им написанного. Симонов диктовал её умирающим, в феврале — апреле 1979 года, меньше чем за полгода до смерти. Вычитать рукопись он уже не успел.
Почему из всех незавершённых проектов он выбрал именно эту тему? Ответ даёт сам автор: «В прошлом году минуло четверть века со дня смерти Сталина, а между тем мне трудно вспомнить за все эти теперь уже почти двадцать шесть лет сколько-нибудь длительный отрезок времени, когда проблема оценки личности и деятельности Сталина, его места в истории страны и в психологии нескольких людских поколений так или иначе не занимала бы меня».
Слово «размышления» в заглавии неслучайно. Это не мемуары в традиционном понимании, не последовательное повествование о прошлом. Это книга-исповедь. Симонов стремился проанализировать собственное отношение к вождю, вспомнить, каким оно было в разные периоды — и при этом постараться «преодолеть соблазн приписать себе тогдашнему сегодняшние твои мысли и чувства».
Интерес к фигуре Сталина обострился у Симонова в конце пятидесятых, когда он работал над романом «Солдатами не рождаются». Подпитывался этот интерес и потоком читательских писем: «если не каждое третье, то по крайней мере каждое четвертое письмо так или иначе… касалось темы: Сталин и война». Двадцать лет — с первой публикации «Живых и мёртвых» — Симонов получал эти письма. Двадцать лет думал.
Книга вышла в 1988 году тиражом четыреста тысяч экземпляров. Через два года — ещё восемьсот тысяч. Перестроечная Россия жадно читала.
Константин Симонов (в центре) под Курском в 1943 году
---
Первая часть «Размышлений» — собственно история отношения к Сталину. Симонов начинает с детства. Смерть Ленина — ему восемь лет. Арест отчима, переезд в Москву — 1931 год. В те времена, признаётся автор, «правота Сталина, который стоял за быструю индустриализацию страны и добивался ее, во имя этого спорил с другими и доказывал их неправоту… была для меня вне сомнений».
Потом — тридцать седьмой год. Процессы над Тухачевским, Егоровым. Симонов пишет с пронзительной честностью:
«Так же, как большинство, наверное, людей… я думал тогда, что процесс над Тухачевским и другими военными, наверное, правильный процесс. Кому же могло понадобиться без вины осудить и расстрелять таких людей, как они, как маршалы Егоров и Тухачевский, заместитель наркома, начальник Генерального штаба… они в моем юношеском сознании были цветом нашей армии, ее командного состава, кто бы их арестовал и кто бы их приговорил к расстрелу, если бы они были не виноваты? Конечно же, не приходилось сомневаться в том, что это был какой-то страшный заговор против Советской власти. Сомневаться просто не приходило в голову, потому что альтернативы не было — я говорю о том времени: или они виноваты, или это невозможно понять».
Первые трещины появились с арестом Михаила Кольцова — «совершенно неожиданным и как-то не лезшим ни в какие ворота». «Ни понять этого, ни поверить в это — в то, что он в чем-то виноват, было невозможно или почти невозможно».
Пакт с Германией августа 1939 года — ещё один удар. Симонов признаётся: «Все вроде было так, а все-таки что-то было и не так, какой-то червяк грыз и сосал душу… мы из-за договора о ненападении… из кого-то одного стали кем-то другим». Чувство душевной стеснённости росло по мере немецких завоеваний в Европе: «Они оставались теми же, кем были, — фашистами, но мы уже не имели возможности писать и говорить о них вслух то, что мы о них думаем».
Советско-финляндская война вызвала схожие ощущения: «было нечто, мешавшее душевно стремиться на эту войну… так, как я стремился, даже рвался попасть на Халхин-Гол».
И всё же — ростки сомнений так и остались на уровне подсознания. Симонов объясняет это жёстко: «в результате где-то трусости, где-то упорного переубеждения самого себя, где-то насилия над собой, где-то желания не касаться того, чего ты не хочешь касаться даже в мыслях».
---
Самая захватывающая часть книги — записи встреч со Сталиным. После войны Симонов неоднократно присутствовал на заседаниях по присуждению Сталинских премий. Вести записи на совещаниях у вождя не полагалось, но Симонов на следующий день составлял подробные стенограммы. Эти записи — бесценный документ.
«Когда Фадеев стал читать письмо, Сталин продолжал ходить, но уже не там, а делая несколько шагов взад и вперед вдоль стола с нашей стороны и поглядывая на нас… Сталин ходил, слушал, как читает Фадеев, слушал очень внимательно, с серьезным и даже напряженным выражением лица… До этого с самого начала встречи я чувствовал себя по-другому, довольно свободно в той атмосфере, которая зависела от Сталина и которую он создал. А тут почувствовал себя напряженно и неуютно. Он так смотрел на нас и так слушал фадеевское чтение, что за этим была какая-то нота опасности — и не вообще, а в частности для нас, сидевших там».
Сталин лично читал все выдвинутые произведения. Последнее слово всегда оставалось за ним. Остальным — даже Фадееву — отводилась лишь роль совещательного голоса.
Премии рассматривались прежде всего как политическое дело. Когда «зашла речь о книге Василия Смирнова „Сыновья"… Сталин сказал задумчиво: „Да, он хорошо пишет, способный человек" — потом помолчал и добавил полувопросительно, полуутвердительно: „Но нужна ли эта книга нам сейчас?!"»
Симонов жаловался на противоречивость сталинских указаний: «Чем дальше, тем труднее было приводить у себя в голове в какую-то систему, сколько-нибудь похожую на единую систему, то, что он требовал от критики, от литературы… мозги иногда лопались от этих по-своему честных стараний совместить несовместимое».
Случались и курьёзы. Обсуждение фильма «Адмирал Нахимов»: известный актёр написал письмо — мол, будет политически неправильно, если его не премируют за роль турецкого паши.
«Сталин усмехнулся и, усмехаясь, спросил:
— Хочет получить премию, товарищ Жданов?
— Хочет, товарищ Сталин.
— Очень хочет?
— Очень хочет.
— Очень просит?
— Очень просит.
— Ну раз так хочет, так просит, надо дать человеку премию, — все еще продолжая усмехаться, сказал Сталин. И, став вдруг серьезным, добавил: — А вот тот актер, который играет матроса Кошку, не просил премии?
— Не просил, товарищ Сталин.
— Но он тоже хорошо играет, только не просит. Ну человек не просит, а мы дадим и ему, как вы думаете?»
---
Переосмысление началось не сразу. Антисемитские кампании конца сороковых — закрытие еврейских изданий, аресты писателей, травля критиков-«космополитов» — не сложились в сознании Симонова «в нечто планомерное и идущее от Сталина». Практически до самой смерти вождя его отношение оставалось «почти некритическим».
Дело врачей — вот что сдвинуло сознание. «Среди этих врачей с еврейскими фамилиями был человек, которого я прекрасно знал лично, — профессор Вовси… В виновность его я просто не мог поверить. Да и вообще все это не вызывало веры, казалось чем-то чудовищным, странным».
Вскоре после смерти Сталина Симонова пригласили в Кремль — ознакомиться с документами о причастности вождя к делу врачей. «Было очень страшно прочесть те документы, свидетельствовавшие о начинавшемся распаде личности, о жестокости, о полубезумной подозрительности…»
Но и этого оказалось недостаточно для мгновенного перелома. Бенедикт Сарнов точно заметил: Симонов глубже других «вмёрз в лёд сталинской полярной преисподней. Поэтому и размораживался, оттаивал он медленнее». Сам Симонов писал: «Мое сегодняшнее отношение к Сталину складывалось постепенно, четверть века… своего отношения к Сталину в те три года [1953–1956] я не могу точно сформулировать: оно было очень неустойчивым. Меня метало между разными чувствами и разными точками зрения по разным поводам».
---
В «Размышлениях» ощущается недоговорённость. Симонов постулирует: «Я не был заядлым сталинистом ни в пятьдесят третьем, ни в пятьдесят четвертом году, ни при жизни Сталина». Но страницей раньше он рассказывает, как через две недели после смерти вождя опубликовал передовицу «Священный долг писателя»: «Самая важная, самая высокая задача, со всею настоятельностью поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов — бессмертного Сталина».
И это — по собственному почину, без указания сверху!
Симонов был частью системы. Он подписывал письма — например, о необходимости исключить из Союза писателей критиков-«антипатриотов». Подписывал не по убеждению — по должности. Отказ был самоубийствен. Но тридцать лет спустя ему не хватило духу признаться в этом участии.
Давид Самойлов писал о Симонове: «Либерал — он всегда либерал. Он делает добро, покуда это ему ничем не грозит, фрондирует до первого окрика». Суждение жёсткое, но не вполне справедливое. Симонов действовал на грани. В 1946-м напечатал Платонова. В 1947-м — Заболоцкого. Тогда же просил у Сталина разрешения опубликовать Зощенко — меньше чем через год после постановления о «пошляке и подонке литературы»! Пытался напечатать Пастернака — уже после критики «Правды».
Евгений Евтушенко вспоминал: «Я видел Симонова на траурном митинге в марте 1953 года, когда он с трудом сдерживал рыдания. Но, к его чести, я хотел бы сказать, что его переоценка Сталина была мучительной, но не конъюнктурной, а искренней. Да, из сегодняшнего времени эта переоценка может казаться половинчатой, но не забудем того, что когда-то в оторопевших глазах идеологического генералитета эта страдальческая половинчатость выглядела чуть ли не подрывом всех основ».
Симонов и сам признавал — за строки 1941 года: «Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас? / Ты должен слышать нас, мы это знаем...» — стыда не испытывал. Они были искренни.
Итоговая формула звучит так: «Хочется надеяться, что в дальнейшем время позволит нам оценить фигуру Сталина более точно, поставив все точки над „i" и сказав все до конца и о его великих заслугах, и о его страшных преступлениях. И о том, и о другом. Ибо человек он был великий и страшный».
Книга Симонова требует вдумчивого читателя. Она — не приговор, а попытка разобраться в себе самом. Попытка мужественная, пусть и не во всём завершённая.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
ВКонтакте https://vk.com/id301377172
Мой телеграм-канал Истории от историка.