Дорога в Журавлёвку шла через лес. Прямая, как стрела, и черная, как деготь, если луна пряталась. А в ту ночь луна только-только зачиналась, тонкий серпик, который скорее намекал на темноту, чем освещал её. Илья выбрал крюк — вдоль опушки, на версту длиннее. «Ноги поболят, зато душа цела», — пробормотал он, закуривая.
Сам он был не из робких. В армии служил, на комбайне руку чуть не отхватил, чинил на ходу. Но ночной лес — он другой. Это не скрип веток, а тишина, такая густая, что в ушах звенит. Воздух холодный, пахнет прелой листвой и чем-то звериным, кисловатым. Под ногами хрустел лед, припорошенный мартовским зернистым снегом. Он шагал быстро, ритмично, чтобы не дать морозу подобраться под ватник, и думал о Вале. О том, как пахнет её волосы — не духами, а просто чистотой, как будто их прополоскали в ключевой воде. О её смехе, отрывистом, как треск сучьев в костре, но таком тёплом.
Вдруг — тишина лопнула.
Справа, в чащобе, загрохотало. Не просто шорох, а тяжёлый, грубый разгром. Кто-то ломился сквозь бурелом с упорством пьяного тракториста. Треск ломаемых веток, храп, тяжкое сопение. Илья замер. Сердце, только что ровно отбивавшее шаг, вдруг заколотилось где-то в горле, горячей и нелепой дробью. Рука сама потянулась к поясному ремню, хотя ножа за ним не было — только бутылка домашней настойки «для сугреву», которую он нес Валиной матушке.
Мысли пронеслись пулемётной очередью. Волк? Нет, не стаей. Медведь? Рановато, спят ещё. Кабан…
Холодный пот выступил под мышками, мгновенно леденя кожу под грубым сукном. Кабан. От него и не убежишь, и на дерево не влезешь — подрежет, как корень, разъярённый секач. Илья слышал рассказы: здоровенный кабан-секач, будто танк, валит молодую сосну, если чует наверху врага. Страх, острый и тошнотворный, как прогорклое масло, разлился по животу. Он вжался в ствол старой ольхи, ощущая под пальцами шершавую, обледенелую кору. «Будь что будет», — прошептал он губами, которые вдруг стали чужими, одеревеневшими.
Треск нарастал, приближался к самому краю опушки. Кусты затрепетали, зашелестели последним предупреждением. Илья зажмурился на долю секунды, прощаясь с белым светом, с Валей, с несостоявшимся завтра.
И на дорогу выкатилось… оно.
Не чудовище. Не мистика. Шар, покрытый инеем, размером с добрый арбуз. Он неуклюже покатился по наезженной колее, отчаянно фыркая и пыхтя, а потом замер, уставившись в сторону Ильи крохотными чёрными бусинками. Ёж. Гигантский, предвесенний, сонный и нелепый ёж.
Илья выдохнул. Воздух вышел не дыханием, а стоном, смесью облегчения и дикого хохота, который так и не прорвался наружу. Он опустился на корточки, чувствуя, как трясутся колени. «Трактор… Слон… — прошипел он, глядя на колючий комок. — А ты-то, тварь… Ты-то как ломишься!»
Ёж, встретившись с ним взглядом, явно счел ситуацию несовместимой с жизнью. Он фыркнул — звук, похожий на лопнувший паровой клапан у самовара, — и с тем же катастрофическим грохотом, ломая сухие прутья, рванул обратно в чащу. Снова прогремело, потрещало и затихло.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не враждебной, а почти дружелюбной. Илья поднялся, отряхнул колени. Смех наконец вырвался — тихий, нервный, но искренний. Он достал ту самую бутылку, отхлебнул прямо из горлышка. Жидкий огонь разлился по жилам, прогнал остатки ледяного страха.
«Ну что ж, — сказал он вслух своему невидимому спутнику, забившемуся вглубь леса. — Страшно. Да. Кабаны водятся. И волки. И темнота. И дурак-ёж сердце выскакивать заставит».
Он посмотрел в сторону Журавлёвки, где в окошке низкого домика на краю села, должно быть, ещё светился огонёк. Валя ждала. Она всегда ждала, зная, что он идёт этой тёмной дорогой.
«Но она-то сильнее», — закончил он мысль.
И зашагал дальше, уже не так быстро. Страх отступил, но оставил после себя странную, ясную пустоту. А в ней — только предвкушение. Тёплого прикосновения её руки. Её смеха. Того, как она скажет, покачивая головой: «Опять через лес? Безумец ты, Илюха». И в её глазах будет не страх, а тихая, непоколебимая уверенность, что он дойдёт всегда.
Он и дошёл. До самой свадьбы. А потом, много лет спустя, уже седой и грузный, рассказывал эту историю внукам. И всегда заканчивал одинаково, щурясь в пространство: «И понимаю я тогда… Не бывает дороги длинной, если в конце неё — своя судьба. А ёж… Он, гад, просто проверял. Любовь крепче ли страха. Оказалось — крепче».