Не родись красивой 27
Колька снова подошёл, взял из рук Ольки и Маринки мешок.
— Давайте, девоньки, я сам.
— Я могу помочь… — тихо возразила Оля.
— Знаю, что можешь. Но зачем надрываться? — мягко сказал он и улыбнулся так тепло, что девчонки вокруг снова захихикали.
Колька, ещё недавно тихий, незаметный среди деревенских парней, возле Ольги будто расцветал. То мешок у неё возьмёт, то шутку скажет, и голос его от этого казался светлее, мягче. Ольга же смущённо улыбалась.
Наташка вслух озвучила то, о чем многие недоумевали.
— Гляжу я, Кольку нашего будто подменили. Ещё чуть-чуть — и Ольку на руки подхватит.
Маринка дернула плечом:
— Мало ли. Может, просто помогает.
— Да брось! — засмеялась Наташка. — Колька за весь день никому так не помог, как ей. Вишь, как печётся!
— Да ну тебя, — тихо бросила Маринка.
Наташка прищурилась, но больше ничего не сказала.
Работа продолжалась. День тянулся долго, но солнце незаметно клонилось к закату. Ольга устала: руки ныли, спину ломило, но она держалась, не жаловалась. Колька, как только приезжал, сразу искал глазами девушку, проверял — всё ли с ней ладно. И каждый раз, когда их взгляды встречались, девичьи щёки окрашивалась тонким румянцем.
Маринка видела всё это.
— Ты… если тяжело будет, говори, — произнесла она ровно. — Мы то привыкшие, а ты одно слово – городская.
— Спасибо, Марина. Я скажу. Если будет тяжело.
В минуты передышки Маринка всякий раз устраивалась рядышком с Ольгой. Садилась на мешок, откидывала назад тяжёлую косу и будто ненароком начинала разговор.
— Оль, — тихо спрашивала она, будто боясь спугнуть, — а чего ты к нам на гулянки опять не ходишь? Девки песни поют … Ты бы пришла.
Ольга смущённо теребила край платка.
— Да… я не знаю, Марин. Мне как-то… неловко.
— Да что ты! — Маринка широко улыбалась, будто стараясь согреть девушку своей простотой. — Там у нас все свои. И девки тебя знают, и ребята. Все тебя ждут, говорят: «Где ж городская?» Ты приходи. Чего тебе дома сидеть? Среди людей пора быть.
Ольга кивала, но глаза её уходили куда-то вниз, на свои ладони. Она не могла объяснить — ни Маринке, ни себе, — почему страшится этих вечерок. Стеснялась? Боялась внимания? Или боялась увидеть братьев… вместе? Этого она сама толком не понимала.
Маринка же принимала её молчание за робость и продолжала ободрять:
— Ты только приди. Я тебе место держать буду. Да и… — она хитро прищурилась, — братьев своих бери. А то и Колька, и Кондрат к нам дорогу забыли.
- Ладно, - Олька согласно кивнула. Хотя после такой работы она не думала, что сможет еще куда-то идти.
В поле кипела работа. Мужики пахали - сошники резали влажную землю, бабы бросали зерно в свежую борозду, кто посильнее шли следом, гребли землю, чтобы семена были укрыты. Весна перекликалась птичьим гомоном, учила дружной совместной работе, рождало надежду на урожай.
Вдалеке, на полосе свежей пахоты, чёрная фигура Кондрата двигалась ровно, уверенно. Он направлял плуг, мышцы от нагрузки каменели, от пота рубаха стала мокрой. Он не замечал усталости.
Знал, что земля теперь народная, труд – общий, жизнь – новая.
Он пахал не ради себя — ради всех. И был уверен: чем дружнее люди работают сейчас, тем значительней будет завтрашний урожай, и тем быстрее новая жизнь утвердится в каждом доме, в каждом сердце.
И ничто — ни разговоры, ни сомнения, ни чьи-то тихие, робкие взгляды — не могли поколебать его уверенности.
**
В первый же день Ольга устала так, словно за плечами у неё был не один день колхозной работы, а вся неделя, прожитая на износ. Мешки с зерном оказались неподъёмными, земля под ногами вязкой, а холодный ветер только сильнее выматывал силы.
Когда она вместе с Наташкой несла следующий мешок, нога предательски подвернулась, и Ольга, не удержав равновесия, всем телом рухнула на корягу, что торчала из земли. Удар был такой сильный, что перед глазами поплыли чёрные круги.
Ей помогли подняться, усадили на чурбан.
— Да ты посиди, отдохни, — сочувственно хлопотала Маринка. — Городская она и есть городская.
Бабы сочувственно кивали. На штанине выступила алая кровь, рукав тоже окрасился. Ольга сидела на чурбане, по щекам беззвучно текли слёзы.
Когда подъехал Колька, кто-то из баб крикнул:
— Забирай свою работницу! Дальше сами управимся.
Ольга вспыхнула, затрясла головой:
— Не надо. Я отдохну… сама дойду.
Колька метался рядом, тревожный, суетливый, как птица, которой не дают подлететь к раненному птенцу.
— Оля, больно, да? Дай посмотрю…, - Колька хлопотал, рвался помочь.
Но мешки уже были погружены на телегу, севцы уже ждали зерно, и Кольке пришлось уехать. Ольга осталась сидеть, потом поднялась и, прихрамывая, побрела домой.
К вечеру её бок распух так, что она не могла ни повернуться, ни встать с лавки.
Когда Кондрат вернулся, весь красный от ветра и работы, новости о случившемся взбесили его.
— Пойдем выйдем в сени, - велел он Кольке и шагнул через порог. - Ты зачем ей позволил таскать мешки?! — бросил он Николаю.
— А что я… — Колька растерялся. — Это же по председательскому распоряжению: все в поле. Все! И девки, и бабы.
— Все — не все! — резко перебил Кондрат. — Она не такая, как они! Она слабая, ты же видишь! Ты зачем дал ей работать через силу?
— Я ничего не давал! — вспыхнул Николай. — Она сама взялась! Ты её видел? Она стесняется отказать! Она старается быть как все, чтоб над ней не смеялись!
— А ты должен был сказать, чтоб не бралась! — гремел Кондрат. — Следить должен был!
— А ты?! — Николай шагнул навстречу. — Ты где был, а? Не видел, как она надрывается? Ты же сам со своим председателем объявил, что все идут на колхозные работы. Или на словах одно, а на деле – другое?
Кондрат вздрогнул, как будто от пощёчины.
— Да не смей… — прошипел он.
— Смею! — Николай не отступал. — Ты только болтаешь о новой власти и народной земле! А вокруг себя ничего не видишь! Ты слепой, Кондрат!
— Ничего ты не понимаешь! — Кондрат сжал кулаки. — Ты и близко к ней не подходи! — сорвалось у Кондрата.
— А ты не приказывай мне! — выкрикнул Николай.
— Я старший. Я имею право! — грохнул Кондрат, ударив кулаком по косяку.
— Старший… — горько усмехнулся Николай. — Да ты только старший числом лет. А умом… умом ты всё ещё мальчишка.
Слова эти больно ударили. Лицо Кондрата налилось кровью.
— Ещё раз скажешь — пожалеешь, — процедил он, делая шаг вперёд.
Николай тоже шагнул навстречу, но в этот миг в сенях скрипнула дверь, и оба вздрогнули.
На пороге стояли Наташка и Маринка — обе растерянные, обе настороженные. Казалось, воздух ещё звенел от недавней ярости.
— Мы… — осторожно сказала Наташка, — мы Ольгу проведать пришли. Как она?
Маринка переводила взгляд с Кондрата на Николая, словно пытаясь понять, что тут творилось.
В комнате, за занавеской, Ольга лежала, тихая и бледная, каждый вздох отдавался острой болью в боку.
Услышанное через приоткрытую дверь заставило её закрыть глаза — от страха, от смущения, от какой-то тяжести, что теснилась в груди.
Маринка, усевшись на лавку рядом с Ольгой, внимательно рассматривала вздувшийся бок и распухшую ногу. Ольга тихо поморщилась — боль отзывалась будто прикладывали горячее железо.
— У нас трава есть… — негромко начала Маринка. — Мать её всякий раз заваривает, когда кто ушибётся. Помогает. Надо только заварить покрепче, тряпку намочить — и к ноге.
Она вздохнула, провела ладонью по виску.
— Я бы сбегала, но только… сил уже нет идти, — призналась она и подняла глаза на вошедшего Кондрата.
Он посмотрел на Маринку — коротко, почти равнодушно. Потом — на Ольгу. Дольше. Будто присматриваясь к её бледному лицу, к тому, как она сжимает пальцы, чтобы удержать дрожь.
Маринка ощутила этот взгляд. И сердце её болезненно кольнуло.
— Кондрат… — сказала она чуть громче. — Сходил бы со мной. Я дам тебе эту траву. У мамани спрошу.
Он секунду молчал. Вроде хотел что-то возразить… но опять встретился взглядом с Ольгой — её глаза были огромные, тревожные, чуть потускневшие от боли.
— Ладно, — коротко сказал он. — Схожу.
**
На улице сгущались сумерки. Маринка шла рядом с Кондратом, слегка прижимая руки к груди. Сначала молчала, потом — осторожно, будто пробуя слова, заговорила:
— Устали сегодня. И бабы, и девки… Жалко Ольгу-то. Она ж непривычная к такой работе.
Кондрат не отвечал. Лишь шагал, глядя вперёд, будто мысли его были не здесь.
Маринка продолжила — мягко, с надеждой:
— Ты не сердись на неё… Она старалась. Все видели.
Он только хмыкнул.
— Старалась, да. А толку? Лежит теперь. Вот и вся её работа.
Маринка чувствовала — каждое его слово словно царапает её изнутри. И всё же не отступила:
— Да всяко бывает. Помнишь тётка Нина упала, вообще руку сломала. А Ольга только ушиблась. Она ведь городская. Ноги её не держат.
Кондрат бросил короткий взгляд — острый, внимательный.
Но снова промолчал.
Они дошли до её дома. Маринка скрылась внутри — слышно было, как внутри разговаривают. Через несколько минут она вышла — в руках узелок, пахнущий высушенными травами.
— Вот… держи. Маманя сказала, что надо заварить покрепче.
Она протянула узелок. Их пальцы прикоснулись — её тёплая рука дрогнула. Маринка подняла глаза — в них была тиха́я, безрассудная надежда, сердце звенело в ожидании.
Кондрат лишь кивнул — сухо, чуть торопливо.
— Спасибо. Пойду.
И повернулся, уходя в темноту, даже не оглянувшись.
Маринка стояла, глядя ему вслед. Мужская фигура быстро растаяла в вечерней мгле, словно её и не было. Тепло от прикосновения ещё жило в ладони… но радость не пришла.