Глава 1: «Хор в тишине».
Утро. Сектор «Старые зернохранилища».
Воздух здесь был другим. Не ржавым и едким, как в Пустошах, и не влажно-затхлым, как в тоннелях. Он был сухим, пыльным и тихим. Слишком тихим. Даже ветер, гулявший между громадными, полуразрушенными цилиндрическими корпусами элеваторов, казался приглушённым, будто его звук впитывали миллионы тонн окаменевшего зерна и бетона.
Официальная часть задания была в разгаре. Ёж и Электричка методично обходили периметр первого хранилища, проверяя датчики структурных напряжений, которые установили ещё утром. Их движения были чёткими, профессиональными. Для любого наблюдателя со стороны — обычный инженерно-инспекционный патруль.
— Контур №4 стабилен, — отчеканила Электричка в рацию, постукивая каблуком по массивной плите фундамента. — Никаких вибраций. Только мои собственные, от голода. Ты уверен, что в этих ржавых банках не осталось хоть пары вековых сухарей?
— Если и остались, то они уже давно стали частью местной экосистемы, — раздался в её наушнике сухой голос Тимофея. Он сидел в импровизированном командном пункте — в тени разбитого грузовика неподалёку, уставившись в экраны. — Сосредоточься. Георадар показывает странные пустоты на уровне минус три. Не по проекту.
В это время Редискин и Herr Gans делали вид, что изучают схемы вентиляции на своём планшете. На самом деле экран был разделён надвое. На одной половине — официальные чертежи. На другой — сканирующая программа, принимающая данные с детектора, который Ганс держал в другой руке, прикрыв робой.
— Сигнал усиливается, — тихо сказал Ганс, его гусиные глаза сузились. — Тот самый «хор». Источник — не в одном месте. Он... распределён. По всему комплексу. Как будто само здание гудит. И полифония... я начинаю различать отдельные паттерны. Один... настойчивый, ритмичный. Как отсчёт. Другой — прерывистый, тревожный. Третий... ровный, почти монотонный. Это не просто эхо. Это разные... состояния.
Редискин кивнул, бросая взгляд на Галину. Та стояла в стороне, прислонившись к ржавой стене, и смотрела не на здание, а сквозь него. Её блокнот был открыт, но она не писала. Она слушала. Кристалл в кармане её куртки излучал ровное, настойчивое тепло, указывая прямо в сердце комплекса.
— Они не поют, — вдруг сказала она так тихо, что это услышали только Редискин и Ганс через открытый канал. — Они считают. И... ждут. Кого-то. Или чего-то.
В этот момент в рации у всех раздался голос Синего Кота. Он, по своей привычке, отправился на «самостоятельную рекогносцировку» и теперь сообщал с лёгкой брезгливостью: — Тут, в третьем корпусе, на втором этаже... пахнет не пылью. Пахнет не пылью. Пахнет... машинным маслом. И... борщом? Нет, тушёнкой. Консервированной. И ещё чем-то... упрямым.
— Борщом? — недоверчиво переспросила Электричка, замирая на полпути к следующему датчику. — Кот, у тебя с обонянием опять глюки? Может, это грибки так пахнут?
— Грибки пахнут тоской и разложением, — невозмутимо ответил Кот. — А это пахнет... хозяйством. И кто-то тут недавно ковырялся в двигателе. Я следы вижу. Чёрные, масляные, человеческие. Не наши.
Все замерли. Несанкционированное присутствие в секторе — это уже не аномалия, а прямая угроза по протоколу. Ёж беззвучно снял с предохранителя оружие. Редискин жестом приказал Тимофею усилить сканирование на биологические признаки.
— Координатор ничего не сообщал о других группах в секторе, — тихо сказал он. — Электричка, Ёж — на мой голос, ко второму корпусу, тихо. Ганс, Галина — ко мне. Кот, веди.
Они крались между громадами элеваторов, как тени. Запах, о котором говорил Кот, усиливался. Это и правда была смесь солярки, металла и еды. А ещё — звук. Не «хор» из детектора, а вполне материальный, знакомый: тихое, ритмичное постукивание металла по металлу. Кто-то что-то чинил.
За углом третьего корпуса, в импровизированном навесе из ржавого листа, стояло Транспортное Средство. Это был не джип «Перевала» и не броневик. Это был УАЗ-«буханка», легендарный автомобиль советской и постсоветской эпохи. Вид у него был потрёпанный, но гордый. Колёса — целые, стёкла — на месте, а на капоте красовалась самодельная эмблема: стилизованная змея, обвивающая костыль — древний медицинский символ, но выполненный с явным намёком на суровый юмор.
Рядом с УАЗом, спиной к ним, возился человек. Высокий, плечистый, в потрёпанной, но чистой куртке с нашивкой «Скорая. Хабаровск-???». На голове — шапка-ушанка, несмотря на прохладу. Он что-то регулировал в открытом моторном отсеке, бормоча себе под нос нараспев, с явным дальневосточным растягиванием гласных:
— Ну-ка, родная, не капризничай... Контактик тут подо́х, видать... Щас тебе нового поставлю, с золотым напылением, как у японцев... Ага, вот и ты...
Он не выглядел ни агрессивным, ни испуганным. Он выглядел погружённым в дело. На крыле УАЗа лежал разложенный инструмент — не армейский набор, а личная, заботливо подобранная коллекция гаечных ключей, пассатижей и самодельных приспособлений.
Редискин дал знак. Ёж и Электричка вышли из укрытия, заняв позиции. Звук шагов заставил незнакомца обернуться.
Он не вскрикнул и не потянулся к оружию которого, судя по всему, у него и не было на виду. Он просто выпрямился, вытер ладонью о штаны замасленные пальцы и внимательно, без страха, оглядел вышедших к нему людей. Его лицо было обветренным, с умными, спокойными глазами, которые сразу оценили ситуацию: группа, вооружение, дисциплинированность.
— О, гости! — сказал он, и в его голосе звучала не тревога, а скорее лёгкая досада, как у мастера, которого отвлекли от тонкой работы. — А я думал, тут кроме крыс да этой... музыки в стенах, никого нет. Вы с «Перевала», да? По походке видно.
— А ты кто? — спросил Редискин, держась настороженно, но без прямой угрозы. — И что ты здесь делаешь в запрещённом секторе?
— Андрей, — представился человек, кивнув. — Можно — Андрей ДВ. А что делаю? — Он хмыкнул, похлопал по крылу своего УАЗа. — Экспедицию веду. Медицинскую, можно сказать. Только пациент у меня не человек, а вот эта «буханка». Да и дороги тут... сами знаете, не санаторий. Слушай, у вас, случаем, патрубка тормозного на «469» нет? А то у меня свой лопнул, а тут, понимаешь, с запчастями напряжёнка.
Электричка не выдержала и фыркнула. Ёж лишь поднял бровь. Этот Андрей вёл себя так, будто встретил соседей по гаражному кооперативу, а не вооружённый отряд в зоне отчуждения.
— «Запрещённый сектор» ты проигнорировал, — напомнил Редискин, но в его тоне уже появился оттенок любопытства. — Как ты вообще сюда попал? И что за «музыка в стенах»?
Андрей вздохнул, закрыл капот и прислонился к машине. — Попал... как все, наверное. Проснулся — уже тут. Только не в лесу, а в этой самой «буханке», на заднем сиденье. С аптечкой, парой банок тушёнки и полным баком. Ну, я и поехал. Дорогу искал. А она привела сюда. А музыка... — Он прислушался, и его лицо стало серьёзным. — Вы же её слышите? Не ушами. Костями. Как будто само здание... ноет. Разными голосами. Один — как метроном в реанимации. Другой — как сирена далёкой «скорой». Третий... тихий, как шум вентилятора в палате. Неприятно. Я думал, у меня от переутомления галлюцинации, но «буханка» тоже чует — датчики загадочно мигают.
Его описание поразительно точно совпадало с тем, что фиксировали их приборы. Этот человек, водитель скорой, чувствовал «хор» на интуитивном, почти физическом уровне.
— Ты один? — уточнил Ёж. — Один, — кивнул Андрей. — Если не считать «буханки». Она, кстати, не просто транспорт. Это мобильный пункт. И диагностический, и ремонтный, и жилой. Печка работает. Чай вскипятить можно. — Он посмотрел на их снаряжение, на прибор в руках у Ганса. — А вы... не просто проверку конструкции приехали делать, да? Ищите источник этой «музыки»?
Редискин обменялся взглядом с Галиной. Она едва заметно кивнула. В этом Андрее не было лукавства. Была усталая практичность человека, который видел слишком много, чтобы паниковать, и ценил функциональность выше формальностей.
— Ищем, — коротко подтвердил Редискин, принимая решение. — И у нас есть приборы, которые эту «музыку» видят. Ты можешь быть полезен. Твоё... чутьё на технику и эти звуки.
Андрей ДВ усмехнулся, одобрительно хлопнул по капоту. — Ну что ж, коллектив — сила. Тем более, если у вас есть то, чего нет у меня. — Он кивнул на детектор Ганса. — А у меня есть то, чего, я уверен, нет у вас. — Он открыл заднюю дверь УАЗа. Внутри, вместо сидений, был организован удивительный порядок: стеллажи с инструментами, аккуратные ящики с запчастями, маленькая газовая горелка, и даже компактный сварочный аппарат. — Всё своё ношу с собой. И если ваш «метроном» окажется чем-то, что можно починить, подкрутить или хотя бы диагностировать — я ваш человек.
В этот момент Тимофей, всё это время молча сканировавший здание, сообщил по рации: — Редискин, есть движение. Не биологическое. Энергетическое. В центральном элеваторе, на отметке «минус пять». Оно... синхронизируется с одним из паттернов «хора». Тот самый «настойчивый, ритмичный».
— Значит, пора переходить от разведки к действию, — сказал Редискин. — Андрей, ты с нами? Правила простые: слушаешься в поле, не отходишь, своё мастерство применяешь только с одобрения.
— По рукам, — без раздумий согласился Андрей, захлопывая дверь. — Только «буханку» надо к входу поближе подогнать. На всякий пожарный. И инструмент возьму. Мало ли что.
Пока Андрей заводил свой УАЗ (двигатель заурчал удивительно ровно и здорово для своего возраста), Галина подошла к Редискину. — Он не лжёт, — тихо сказала она. — И он... резонирует с местом. По-своему. Его «скорая помощь» — это тоже своего рода «очаг». Очаг упрямого, практичного милосердия. Он может стать ключом.
— Или мишенью, — мрачно добавил Ёж, но уже без прежней враждебности. — Ладно, механик-санитар. Посмотрим, на что он годится.
Группа в новом составе — теперь с УАЗом, скрипящим рессорами позади, — двинулась к зияющему чёрному проёму главного элеватора. «Хор» в наушниках Тимофея и в костях у Андрея нарастал. Теперь в нём явственно слышался тот самый ритмичный стук — как шаги огромного, неторопливого механизма где-то в глубине. Или... как биение сердца.
Андрей, идя рядом со своей машиной, на ходу поправлял разгрузку, куда уже успел заткнуть пару ключей и моток изоленты. — Интересное место, — размышлял он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Как организм. И болеет, соответственно. Наша задача — диагноз поставить. А там видно будет: то ли лечить, то ли ампутировать, то ли... — он посмотрел на Галину, — то ли просто выслушать, чтобы полегчало.
Он говорил на своём, странном, но понятном языке. И в его словах была та же суть, к которой они пришли в тоннелях: понимание прежде действия.
Они остановились у входа. Тьма внутри была густой, пахнущей старым
заплесневевшим зерном и холодным металлом. Ритмичный стук теперь отдавался в самой груди, совпадая с пульсом. Фонари выхватывали из мрака гигантские, застывшие винтовые конвейеры, ржавые бункера и горы тёмного, окаменевшего зерна.
— Источник внизу, — подтвердил Тимофей, его голос в наушниках звучал приглушённо. — Энергетическая сигнатура стабильна, но... агрессивно-пассивна. Она не атакует. Она... утверждает себя. Как будто что-то пытается работать по программе, несмотря ни на что.
— Как сердце, которое бьётся в уже мёртвом теле, — неожиданно точно подметил Андрей, поправляя фонарь на лбу. — Видал такое. В медицине называется автоматизм. Ты его не остановишь, пока не перекроешь проводящие пути. Или пока не кончится энергия.
— Наша цель — не «остановить сердце», — напомнил Редискин, но мысль механика засела у него в голове. — Мы ищем источник «хора». И пытаемся понять его природу.
Они начали спуск по полуразрушенным металлическим лестницам, ведущим в подземные уровни. УАЗ пришлось оставить у входа — Андрей с сожалением потрепал его по крыше, как верного коня, прежде чем последовать за группой.
Чем глубже они опускались, тем сильнее становился стук. Теперь к нему добавились другие звуки: тихое шипение пара или сжатого воздуха, периодический скрежет шестерён, пытающихся провернуться в застывшей массе ржавчины. Воздух становился гуще, насыщенным запахом машинного масла и старой электроники.
Наконец, они вышли на огромную подземную площадку. Когда-то здесь, судя по остаткам оборудования, происходила финальная сортировка и отгрузка зерна. Теперь это место напоминало механический некрополь. В центре зала, под сплетением оборванных труб и проводок, стояло нечто.
Это был не монстр. Это был агрегат. Огромный, сложный, покрытый слоями пыли и ржавчины, но всё ещё узнаваемый как промышленный автомат. От него в разные стороны расходились конвейерные ленты, уходящие в тёмные тоннели. И он работал. Вернее, пытался работать.
Его главный узел — что-то вроде гигантского сортировочного барабана — с тем самым ритмичным, настойчивым стуком пытался провернуться, но каждый раз застревал, издавая тот самый скрежет. Из сопел по бокам с шипением вырывались клубы холодного пара, бесцельно рассеиваясь в воздухе. А по всему корпусу мигали тусклые, выцветшие лампочки, вспыхивая в хаотичном, но навязчивом порядке.
— Это же... автоматическая сортировочная линия, — ахнул Herr Gans, вглядываясь в очертания. — Доколлапсная, судя по архитектуре. Но что её питает? Откуда энергия?
— Не только энергия, — прошептала Галина, её блокнот был уже в руках. — Смотрите. Он не просто пытается работать. Он... ждёт. Ждёт зерно, которого нет. Ждёт команды на выгрузку, которая никогда не поступит. Его «хор»... это звуки его функций, превратившиеся в навязчивую идею. Стук — попытка запустить конвейер. Шипение — имитация очистки. Скрежет, агония шестерён, которые не могут смириться с пустотой. Это не сознание. Это инерция. Инерция процесса, вписанная в саму машину так глубоко, что она пережила своих создателей и свой смысл.
Андрей ДВ свистнул, оценивающе осматривая агрегат. — Классический случай, — сказал он с профессиональным спокойствием патологоанатома. — Системный сбой на уровне «железа». Программа ушла в петлю. «Живёт» по инерции, пока не сожжёт все предохранители или не развалится от усталости металла. Только тут... предохранители, похоже, сгорели сто лет назад. А она всё бьётся.
— Можно ли её... остановить? — спросил Редискин, но вопрос был не о разрушении, а о прекращении страданий. — Не взрывом. Безопасно.
— Остановить-то можно, — ответил Андрей, подходя ближе и щурясь на панель управления, покрытую толстым слоем пыли. — Выключить рубильник. Только где он тут, этот рубильник? И если его нет... придётся искать «проводящие пути», как я говорил. Разорвать цикл в самом уязвимом месте. — Он посмотрел на Тимофея. — Твой приборчик может показать, откуда идёт основной энергопоток? Не внешний, а внутренний, тот, что её гоняет по кругу?
Тимофей кивнул и начал настраивать сканер. В это время Галина подошла к самому агрегату. Она не боялась. Она смотрела на него с тем же вниманием, с каким слушала Сергея у «Скалы». — Он не злой, — сказала она. — Он... потерянный. Как пёс, который годами ждёт хозяина на пороге пустого дома. Его боль — в этой бессмысленности.
Внезапно ритмичный стук участился. Скрежет стал громче, отчаяннее. Лампочки замигали в бешеном темпе. Агрегат, казалось, заметил их. Не как угрозу, а как... внешний стимул. Возможно, в его повреждённой логике они были наконец-то прибывшей партией зерна или операторами, которые должны дать команду.
Из одного из сопел с шипением вырвался не пар, а сгусток статического электричества, бьющего в их сторону. Ёж отреагировал мгновенно, отталкивая Галину, но разряд прошёл мимо, оставив в воздухе запах озона.
— Он не атакует! — крикнул Тимофей, не отрываясь от экрана. — Он пытается взаимодействовать! Энергопоток... он исходит из центрального процессорного блока! Там должна быть какая-то сохранившаяся ячейка памяти, батарея... что-то, что хранит исходную программу!
— Значит, надо до неё добраться, — сказал Редискин. — И либо стереть программу, либо... дать ей то, чего она ждёт.
— Дать ей команду на остановку, — закончил мысль Андрей. — Но для этого нужен доступ к интерфейсу. Или... — он посмотрел на клубок труб и проводов, — физическое вмешательство. «Медицинское».
Пока Ёж и Электричка прикрывали их, создавая периметр, Андрей, Ганс и Тимофей начали обследовать корпус машины. Herr Gans искал техпанель, Тимофей сканировал на предмет слабых мест в энергополе, а Андрей, полагаясь на чутьё, простукивал корпус, прислушиваясь к звуку.
— Вот! — наконец сказал Андрей, указывая на почти незаметный, заваренный сваркой шов в нижней части корпуса. — Звук тут другой. Пустотелый. Как будто за ним полость. И провода сходятся. — Он уже доставал из разгрузки компактную углошлифовальную машинку с аккумулятором. — Придётся делать «вскрытие». Прикрывайте, я буду шуметь.
Шум «болгарки», режущей сталь, оглушительно грохотал в подземелье, смешиваясь с учащённым стуком и скрежетом агрегата. Искры сыпались градом. Машина будто чувствовала вторжение — её движения стали ещё более хаотичными, из других сопел повалил густой, едкий дым. Но атаковать в полном смысле она не могла — её функции были ограничены сортировкой и транспортировкой несуществующего груза.
Наконец, кусок металла с грохотом отвалился. За ним открылась ниша. И там, в паутине оплавленных проводов и сгоревших микросхем, пульсировал источник. Это был не кристалл и не батарея. Это была капсула. Стеклянная, цилиндрическая, внутри которой в густой, маслянистой жидкости плавало нечто, напоминающее кусок мозговой ткани, пронизанный тончайшими золотыми проводками. От него и шли те самые провода.
— Биологически-технический интерфейс, — ахнул Herr Gans. — Классическая попытка создать адаптивный ИИ на нейронной основе! Но он... повреждён. Деградировал. И теперь его единственная мысль — это зацикленная программа сортировки!
Капсула пульсировала в такт стуку. Это и было сердце механического кошмара. Осколок чьего-то амбициозного проекта, превратившийся в источник бесконечной, бессмысленной муки.
— Что делаем? — спросил Андрей, глядя на эту пульсирующую плоть. — Отключаем? Это как отключить аппарат искусственного жизнеобеспечения. Этично ли это?
— Он страдает, — тихо сказала Галина. — Его страдание — в этой петле. Мы не можем его «вылечить». У нас нет для этого знаний. Но мы можем дать ему... покой. Не как уничтожение. Как освобождение от долга.
Редискин посмотрел на капсулу, потом на лица своих людей. Они все понимали. Это был не монстр. Это была технологическая рана. И иногда единственное милосердие — ампутация.
— Андрей, — сказал Редискин. — Ты можешь это сделать? Чисто. Без лишних страданий.
Андрей ДВ молча кивнул. Его лицо стало сосредоточенным и печальным. Он отложил «болгарку» и достал из кобуры на поясе не пистолет, а диэлектрические кусачки и изолированный пинцет. — Буду перерезать «проводящие пути» по одному. Сначала вторичные контуры, чтобы сбросить нагрузку. Потом основной. По идее, это должно вызвать мягкий, системный отказ, а не взрыв.
Он приступил к работе с точностью хирурга. Каждый щелчок кусачек отзывался в зале изменением звука. Стук становился неровным, сбоящим. Шипение ослабевало. Лампочки мигали всё медленнее.
Агрегат не боролся. Он, казалось, уставал. Его движения становились всё более вялыми, прерывистыми. Последний, особенно громкий скрежет прозвучал как стон. И затем... наступила тишина.
Не абсолютная. Где-то капала вода. Где-то скрипела под тяжестью лет какая-то балка. Но того, всепоглощающего, навязчивого хора — не стало. Агрегат замер, превратившись из живого кошмара в просто груду древнего, сложного металла. Пульсация в капсуле угасла, её содержимое потемнело, будто уснуло навсегда.
Тишина, наступившая после, была не мёртвой, а очищающей. Как после долгой, изматывающей боли, которая наконец отступила.
— Всё, — выдохнул Андрей, аккуратно укладывая инструмент обратно. — Пациент... в покое. — В его голосе не было торжества, только усталое удовлетворение от выполненной, тяжёлой работы.
Галина закрыла блокнот, сделав последнюю запись. — Его долг окончен. Он больше не ждёт.
Редискин оглядел зал. Задание координатора — проверка структурной целостности — было, в каком-то извращённом смысле, выполнено. Они нашли источник дестабилизации и... устранили его. Но не так, как предписывали бы протоколы «Перевала». Они сделали это по-своему. По-человечески.
— Собираем данные, — сказал он, уже возвращаясь к роли командира. — Тимофей, Ганс — всё, что можно, по конструкции и остаткам энергии. Галина — записи. Электричка, Ёж — периметр. Андрей... — он посмотрел на нового члена команды, — помоги с оценкой состояния несущих конструкций вокруг. Если эта штука так долго вибрировала, могли быть повреждения.
Андрей кивнул и, достав из УАЗа ручной дефектоскоп (потрясающе, что он был и у него), присоединился к осмотру.
Возвращались на поверхность молча, но уже не из-за напряжения, а из-за странной, общей усталости и лёгкой грусти. Они не убили монстра. Они усыпили призрак машины. Это была победа, но победа горьковатая.
Когда они вышли к УАЗу, уже смеркалось. Багровый свет заката окрашивал ржавые элеваторы в кровавые тона, но теперь это не казалось зловещим. Казалось... завершённым.
— Что теперь? — спросила Электричка, закидывая рюкзак в багажник их машины. — Отчитываемся координатору, что нашли и обезвредили «нестабильный энергообъект»?
— Примерно так, — согласился Редискин. — Детали опустим. Главное — сектор стабилен. И... — он посмотрел на Андрея, который закуривал у своего УАЗа, — у нас появился новый специалист. Со своим уникальным... транспортом и навыками.
Андрей выпустил струйку дыма. — Я, конечно, вольная птица, — сказал он. — Но если у вас есть гараж и хоть какая-то запчасть на «буханку» в запасах... я не против временно прибиться. Один в Пустошах — это, знаете ли, не только романтика, но и глупость. А вы, я гляжу, народ... с головой. И с интересными задачами.
Предложение было более чем логичным. Herr Gans уже смотрел на УАЗ с профессиональным интересом, оценивая потенциал модернизации. Электричке явно не терпелось покопаться в его инструментах. Даже Ёж кивнул с одобрением — надёжный транспорт и механик в одном лице были ценнее десятка новобранцев.
— Значит, едем на базу, — заключил Редискин. — Андрей, следуй за нами. На «Перевале» оформят временную регистрацию. А там... посмотрим.
Они двинулись в обратный путь. Две машины — стандартный патрульный вездеход «Перевала» и упрямо урчащая «буханка» Андрея — оставляли в пыли параллельные следы. Внутри УАЗа пахло маслом, металлом и тушёнкой — запах, странным образом напоминавший о доме, которого не было.
На «Перевале» их встретили без особых эмоций. Дежурный зарегистрировал «нейтрализацию энергоопасного объекта» и внёс Андрея в журнал как «временно прикомандированного специалиста по техническому обеспечению и транспорту». Бумажная работа заняла минут десять. Система проглотила новую информацию, как всегда, беззвучно.
Вечером, в их общей комнате, было тесновато, но уютно. Андрей, к всеобщему удивлению, извлёк из недр своего УАЗа небольшой, но работоспособный самовар (как он уцелел — было загадкой) и поставил его на импровизированную плитку. Запах настоящего чая с дымком заполнил помещение, перебивая запах пыли и озона.
— Ну что, — сказал Андрей, разливая чай по жестяным кружкам, — познакомились. Я — свой в доску. Вы — ребята, я гляжу, с изюминкой. И с миссией, да? Не просто выживаете. Что-то ищете.
Галина, согревая ладони о кружку, кивнула. — Мы ищем... якоря. То, что держит этот мир от окончательного распада. Не в физическом смысле. В смысле смыслов.
— А, — протянул Андрей, и в его глазах мелькнуло понимание. — Значит, вы — как скорая, но для душ мест, да? Неплохо. У меня для этого даже инструмент подходящий есть. — Он похлопал по ящику с инструментами.
Herr Gans, попивая чай, уже строил планы: «Представляете, если мы установим на «буханку» усилитель для нашего детектора? Мы сможем сканировать с ходу, на большей скорости!»
Электричка тут же начала рисовать схему подключения на салфетке. Ёж молча наблюдал, но уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. Тимофей изучал показания, снятые с агрегата, пытаясь понять принцип работы того биотехнического интерфейса. Синий Кт свернулся калачиком на радиаторе УАЗа, привезённом в комнату «для сушки», и мурлыкал.
Редискин смотрел на эту картину. Его команда, случайно собранная из обломков разных миров, обретала новые черты. Они были не просто солдатами, техниками и исследователями. Они становились целителями. Странными, непредсказуемыми, но целителями. С картой, нарисованной чувствами, компасом из кристалла и теперь — с «медицинской» «буханкой» в придачу.
За окном снова выла пыльная буря Пустошей. Но здесь, в этой комнате, пахло чаем, маслом и надеждой. Не громкой и пафосной. Тихой, упрямой, как стук отремонтированного мотора. Их путь только начинался. Следующая точка на карте уже ждала. А пока... пока был чай, тихий разговор и редкое чувство — что они не просто застряли в этом мире. Они начали в нём жить.
