Глава 2: Вредный совет и корни проблемы.
Неделю спустя. Опушка синего леса.
Возвращение на то самое место, где всё началось, вызывало странные чувства. Синий лес по-прежнему звенел металлической листвой, а воздух дрожал от механических стрекотов. Но теперь они смотрели на него другими глазами — не как на враждебную аномалию, а как на часть больного, но живого организма, имя которому — Межмирье.
Пень, как и в прошлый раз, торчал из земли, покрытый мхом и вековой пылью. Казалось, он даже не шелохнулся с их ухода. Но когда они приблизились, из трещины-рта донёсся знакомый, скрипучий и полный сарказма голос:
— О. Смотри-ка, кто вернулся. Колючий да редисочка. И компанию себе набрали. Гусь в жилетке, девчонка с книжкой, электричка какая-то... и даже свой транспорт завели. — Пень «взглянул» на УАЗ Андрея, припаркованный на безопасном расстоянии. — «Буханка». Классика. На ней ещё сюда доехать — это уже подвиг. Значит, не сдохли. Жаль.
— Здравствуйте, — сказал Редискин, опускаясь на корточки перед Пнём. — Мы вернулись не просто так.
— А кто возвращается просто так? — фыркнул Пень. — Все ищут что-то. Смыслы, сокровища, выход. А находят обычно... меня. И я им говорю то, что они слышать не хотят. И вы не исключение. Вижу по глазам. Уже не те зелёные саженцы, что были. Понюхали пороху. Или... что там вы нюхаете в этих своих тоннелях? Запах безнадёги?
Галина сделала шаг вперёд. — Мы ищем понимания. О том, как устроен этот мир. О «Резонансном Якоре».
На мгновение воцарилась тишина. Даже стрекот леса будто стих. Пень не шевелился, но ощущение было, будто он напрягся.
— Якорь, — проскрипел он наконец. — Так вы до неё докопались. До Строговой. Ну что ж, поздравляю. Нашли себе самую безнадёжную сказку для веры. Она, знаете ли, тоже тут когда-то топталась. С блокнотом, с приборами. Глаза горели, как у вашей книжной черви. Искала «точки стабильности». Нашла кучу проблем. А потом... исчезла. Как и все, кто лезет слишком глубоко в корни.
— Что вы знаете о ней? — спросил Herr Gans, не в силах сдержать научный интерес. — О её работе?
— Знаю, что она ковырялась не там, где надо, — буркнул Пень. — Все вы, умники, думаете, что мир — это механизм, который можно починить, если найти чертёж. А мир — это пень. Вернее, то, что от него осталось. Можно полировать срез, можно вбивать в него гвозди, можно пытаться прорастить новые побеги. Но внутри — он мёртв. И гниёт изнутри. Её «Якоря» — это попытка вбить в гнилушку титановый штырь и надеяться, что он что-то удержит. Глупость.
— Но её «Ключ» работает, — парировала Электричка. — Он привёл нас к местам, которые... не совсем мёртвые. Которые помнят.
— Помнят! — Пень издал звук, похожий на сухой, горький смешок. — О да, они помнят. Боль, страх, безумие. Отличные воспоминания, чтобы строить на них будущее. Вы нашли сад? Нашли ту механическую агонию в зернохранилище? Поздравляю, вы нашли симптомы. А лечить собираетесь чем? Своими светлыми лицами и блокнотиками? Она, Строгова, тоже так думала. А знаете, что с ней стало?
Он сделал паузу для драматического эффекта. — Она нашла то, что искала. Самый большой, самый старый «очаг». Или, как она его называла, «Первичный Узел». И растворилась в нём. Не погибла. Растворилась. Стала частью того воспоминания, которое пыталась стабилизировать. Теперь она — вечный страж у врат собственной мечты. Ирония, да?
Эта новость повисла в воздухе тяжёлым камнем. Анна Строгова не погибла и не сбежала. Она стала пленницей своего же творения.
— Где этот «Первичный Узел»? — тихо спросил Редискин.
— А вам зачем? — Пень язвительно скривил свою трещину. — Хотите последовать за ней? Стать вечными памятниками самим себе? Или думаете, что вы-то уж точно будете умнее? Все так думают. А потом становятся частью пейзажа. Как я, например.
— Мы хотим понять, — настаивала Галина. — Чтобы не повторять её ошибок. Чтобы помочь не раствориться, а... восстановить связь.
— Восстановить связь, — передразнил её Пень. — Какие красивые слова. Ладно. Поскольку вы всё равно не послушаетесь и пойдёте на верную погибель, дам вам свой вредный совет. Бесплатно. Потому что мне уже всё равно.
Он «помолчал», собираясь с мыслями, а потом начал, и его голос стал не просто ворчливым, а невероятно усталым и старым.
— Вы ищете «очаги». Это — следы. Как пятна крови на рубахе. Чтобы понять, что случилось, нужно найти не пятна, а рану. А рана — одна. Она в самом центре. Там, где когда-то пытались сшить разные куски реальности воедино. Не для спасения, а для эксперимента. Называлось это место «Ковчег». Или «Шлюз». Или «Портал». Названия менялись. Суть — нет. Это дыра. Дыра, которую пытались залатать технологией, магией, молитвами — чем попало. И всё, что вы видите вокруг — Пустоши, аномалии, эти ваши «очаги» — это наплывы, рубцовая ткань вокруг той дыры. Строгова думала, что можно укрепить рубцы. Глупость. Нужно или исцелить саму рану (невозможно), или... аккуратно дренировать гной.
— Дренировать? — переспросил Андрей, насторожившись. Его медицинская терминология сработала. — То есть, не лечить причину, а снижать давление? Откачивать... что? Энергию? Боль?
— Всё, что там копится, — мрачно подтвердил Пень. — Отчаяние, память, искажённые законы физики. Оно ищет выхода. И находит его в таких вот «очагах» — гнойниках на теле реальности. Ваш «Ключ» ведёт вас к гнойникам. Поздравляю. Вы — санитары, которые вскрывают нарывы. Но если не найти и не дренировать первичный очаг инфекции, гнойники будут появляться снова и снова. Бесконечно. Пока всё тело не умрёт от сепсиса. А «Ковчег» — это и есть тот самый первичный, незаживающий абсцесс.
Он снова замолчал, будто разговор отнял у него последние силы. — Строгова пошла прямо к нему. Думала, сможет наложить стерильную повязку. Вместо этого её... всосало. Теперь она часть того гноя. Вечный симптом.
— И что вы предлагаете? — спросил Редискин, чувствуя, как холодная логика слов Пня ложится поверх их прежних надежд. — Если нельзя вылечить... как «дренировать»?
— О, — проскрипел Пень с оттенком злорадства. — Вот тут и начинается самое интересное. И самый вредный из моих советов. Чтобы дренировать гнойник, нужно в него аккуратно ввести иглу. Не героически бросаться в прорубь, как ваша Строгова. А найти обходной путь. Тоннель. Лазейку. Место, где реальность вокруг раны истончилась до плёнки. И просочиться туда... не телом. Вниманием. Чувством. Как вы делали с теми «очагами». Только в тысячу раз осторожнее. И с одной целью — не стабилизировать, а дать выход. Выпустить пар. Сбросить давление. Возможно, тогда и «очаги» поутихнут. А возможно... вы выпустите на волю нечто, что спать предпочло бы вечным сном. Риск? Колоссальный. Глупость? Абсолютная. Но это единственный путь, который не ведёт прямо в пасть.
Он умолк окончательно. Казалось, его запасы цинизма и энергии иссякли. Теперь он был просто старым, мёртвым деревом, знающим слишком много, чтобы надеяться.
Команда переваривала услышанное. Картина менялась. Они были не целителями, пытающимися воскресить тело. Они были... хирургами-паллиативщиками в терминальной стадии болезни реальности. Их миссия сместилась с поиска смысла на управление болью и предотвращение взрыва.
— Где искать эту... «лазейку»? — спросил Тимофей, первым нарушив тягостное молчание. — «Ключ» Строговой может навести на неё?
— «Ключ» ведёт к симптомам, — устало повторил Пень. — К гнойникам. Но если достаточно долго и внимательно слушать боль каждого гнойника... она может указать направление к их общему источнику. Это как... триангуляция по стонам. Ваш кристалл, ваши чувства, ваши приборы — всё это может стать частью диагноза. Но будьте осторожны. Слишком прислушиваясь к боли, можно начать слышать её внутри себя. И тогда вы станете следующим её носителем.
Он сделал последнее усилие. — А теперь уходите. Вы мне всю философию вытянули. Хочу поспать. Лет сто. И не возвращайтесь, пока не решитесь на окончательную глупость. Или пока не станете такими же безнадёжными пнями, как я.
На этом аудиенция была окончена. Пень замолк, и никакие вопросы не могли вытянуть из него больше ни слова. Он снова стал просто куском дерева.
Возвращались к машинам в глубоком раздумье. Воздух, напоенный металлическим звоном леса, казался теперь не таинственным, а тяжёлым. Они держали в руках не карту к спасению, а инструкцию по риску.
Вредный совет и цифровой циник
Возвращение на базу «Перевал» после разговора с Пнём было мрачным. Мысли о «дренировании гнойника» реальности и участи Строговой витали в воздухе плотнее пыли Пустошей. Им нужен был новый вектор, новый инструмент. И, как часто бывает в таких случаях, инструмент нашёл их сам.
На следующий день, когда Андрей копался в двигателе своего УАЗа, а Ганс и Тимофей пытались «скрестить» показания кристалла с детектором, к ним в ангар вкатилась... тележка.
Нет, не тачка с инструментами. Небольшая, самоходная платформа на гусеничном ходу, доверху заваленная приборами сомнительного вида, паутиной проводов и мигающими без всякой логики светодиодами. На вершине этого хаоса, в складном кресле, восседала девушка. На вид лет двадцати пяти, в поношенном комбинезоне поверх яркой футболки с принтом улыбающегося робота, с наушниками на шее и с планшетом в руках, по экрану которого бежали строки кода. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого торчали несколько проводов, подключённых к импровизированной антенне на её же плече.
Тележка подкатила к их вездеходу, издала мелодичный бип, и девушка, не отрываясь от экрана, произнесла:
— Так-так-так. Патрульная группа «Редискин». Запросы к архивным серверам за последнюю неделю: 47. Тематика: биотехнические интерфейсы доколлапсной эры, нейронные сети на органической основе, теория «Резонансных Якорей» Анны Строговой. Совпадение с моими текущими исследованиями: 89.7%. Вероятность того, что вы наткнулись на что-то интересное и не поделитесь: неприемлемо. Я — Гадя. Можно просто ГАДЯ. Специалист по адаптивным ИИ, машинному обучению и всему, что пищит, мигает и иногда пытается мыслить. Вы — моя новая фокус-группа. Где можно подключиться к питанию? У меня тут батареи на исходе.
Она наконец подняла взгляд. Её глаза были ярко-зелёными, очень живыми и смотрели на них с любопытством, граничащим с наглостью.
Наступила пауза. Ёж, дежуривший у входа, уже положил руку на рукоять ножа, но Редискин жестом остановил его. В этой девушке не было угрозы. Была навязчивая, всепоглощающая одержимость.
— Архивные серверы? — переспросил Редискин. — Доступ к ним имеют только... — ...люди с уровнем допуска «Гамма» и выше, или те, кто умеет красиво обходить устаревшие брандмауэры, — закончила за него Гадя, с лёгкостью прыгнув с тележки. — Отнесём ко второму варианту, чтобы не портить вам отчётность. Суть в том, что я отслеживаю любые активные запросы по теме доколлапсных ИИ. Ваши — самые сочные за последний год. Вы нашли работающий образец, да? Не эмуляцию, не лог-файлы, а живую (условно) нейросеть. И, судя по вашим последним маршрутам и скупым отчётам в системе, вы с ней что-то сделали. Не уничтожили. Вы её... усыпили. Медицинская терминология в отчёте — это вообще шедевр. Так вот. Мне нужен доступ к её остаточным данным. Кэшу памяти. К тем самым «снам», которые она видела, пока была в петле. Это бесценно. А вам, судя по потерянным лицам и тому, что вы тут ковыряетесь в железе вместо того, чтобы праздновать, нужна помощь в анализе. Симбиоз. Я даю вам мозги, вы даёте мне сырьё.
Она говорила быстро, чётко, как будто зачитывала техническое задание. Её тележка тихо жужжала, один из её манипуляторов поднялся и предложил Редискину... круассан. Искусственный, пахнущий ванилью и пластиком.
— Это что? — невольно вырвалось у Электрички.
— Пищевой концентрат с имитацией вкуса, — не моргнув глазом, ответила Гадя. — Побочный продукт одного из моих экспериментов по синтезу питательных сред для культивирования органических процессоров. Вполне съедобно. Углеводы, белки. На десерт могу предложить гель со вкусом лесных ягод. Или батарейку, если у кого кислотный дисбаланс.
Андрей ДВ, вылезший из-под УАЗа, вытер руки и с интересом осмотрел тележку. — Самодвижущаяся? На гусеницах? Интересная ходовая. А двигатель?
— Электромоторы на редкоземельных магнитах, — моментально откликнулась Гадя, переключая внимание. — Моя собственная доработка. Питание — от солнечных панелей и термоядерного микрореактора. Шучу. От солнечных панелей и пары десятков перезаряжаемых аккумуляторов. Но про двигатели потом. Сначала — данные. Вы везли с собой образцы? Сканы? Хоть какие-то логи?
— У нас есть записи энергетических паттернов и... субъективные наблюдения, — осторожно сказала Галина, всё ещё ошеломлённая этим вихрем.
— Субъективные наблюдения! — Гадя хлопнула в ладоши, и её тележка радостно пискнула. — Идеально! Это же и есть сырые эмоциональные метки! Их можно оцифровать, привязать к паттернам, построить карту ассоциаций! Вы даже не представляете, какую модель можно натренировать на таком датасете! Это же ключ к пониманию языка этих сущностей! Не их кода, а их... мотивации! Почему они стучат? Почему шипят? Что они пытаются сказать своей болью?
Она говорила с таким жаром, что даже вечный скептик Ёж приподнял бровь. В её словах была та же одержимость, что и у Строговой, но выраженная на совершенно другом, цифровом языке. Она не искала душу в машинах. Она искала алгоритм в душе.
— А что ты знаешь о «Ковчеге»? — вдруг спросил Редискин, глядя ей прямо в глаза. — И о «дренировании гнойников»?
Энтузиазм на лице ГАДи на мгновение сменился настороженным интересом. — О. Вы уже добрались до теорий заговора старой гвардии. «Ковчег» — это гипотетический эпицентр коллапса. Большинство данных утрачены или засекречены на уровне, до которого даже я пока не добралась. Но если экстраполировать логику из обрывков... это не место. Это событие. Или процесс. Постоянный процесс распада и попытки реинтеграции. Как незаживающая рана, которая постоянно пытается затянуться, но у неё не получается из-за... инородного тела. Или из-за того, что края раны принадлежат разным организмам. Ваша аналогия с гнойником — она грубая, но в чём-то точная. «Дренирование» в моём понимании — это не мистика. Это перераспределение вычислительной нагрузки. Если «Ковчег» — это сбойный центральный процессор, который генерирует ошибки (ваши «очаги»), то можно попытаться создать внешний буфер. Взять на себя часть его... эээ... «боли». Оцифровать её, разобрать на составляющие, понять паттерн. И, возможно, найти в этом паттерне уязвимость. Не для уничтожения, а для... перепрошивки. Изменения базового сценария с «вечного цикла ошибки» на что-то более стабильное. Пусть даже на «безопасный режим» или вечный сон.
Она говорила, а её пальцы летали по планшету, вызывая схемы и графики. — Ваш «Ключ» Строговой — это, по сути, примитивный детектор этих ошибок. Мне нужен доступ к нему. И к вашим записям. Вместе мы можем создать не просто карту симптомов. Мы можем попытаться смоделировать болезнь. И найти лекарство. Или, на худой конец, эффективное обезболивающее.
Её предложение висело в воздухе. Оно было рискованным, высокомерным и пахло той самой безумной самоуверенностью, которая погубила Строгову. Но в нём была и холодная, цифровая логика. Если Пень предлагал паллиативную хирургию, то Гадя предлагала генную терапию на уровне кода реальности.
— А если твоя «перепрошивка» убьёт пациента окончательно? — спросил Андрей, перебрасывая мост между её техноболтовнёй и своей медицинской этикой. — Если этот «процессор» — единственное, что ещё как-то скрепляет края раны? Выключи его — и всё развалится.
— Риск 34.8%, — тут же выдала Гадя, как будто уже просчитывала этот сценарий. — Отсюда и нужен буфер. Сначала учимся снимать и анализировать данные. Потом — осторожно, точечно вмешиваться в малозначимые процессы на периферии. Как тренировка перед сложной операцией. А вы как думали? Я сейчас возьму и перепишу законы физики с планшета? — Она усмехнулась, но в её глазах мелькнула искра азарта. — Хотя... идея заманчивая.
Редискин обменялся взглядами с командой. Они собирали вокруг себя не просто специалистов. Они собирали арсенал подходов: интуиция Галины, техномагия Ганса и Тимофея, грубая сила и практичность Ёжа с Электричкой, паллиативная «медицина» Андрея... и теперь — кибернетический авантюризм ГАДи. Это была либо команда мечты, либо рецепт катастрофы.
— Ладно, Гадя, — сказал Редискин. — Ты получаешь доступ к данным. На условиях полной прозрачности. Каждая твоя идея, каждый анализ — на общее обсуждение. Мы не подопытные кролики для твоих экспериментов. Мы — команда. Понял... поняла?
Девушка на секунду задумалась, будто обрабатывая новый протокол взаимодействия. Потом кивнула, и на её лице появилась нечто вроде уважения. — Принято. Протокол «коллегиальное взаимодействие» активирован. Прозрачность — это неэффективно с точки зрения скорости, но... приемлемо для снижения риска конфликта на 67%. Договорились. — Она протянула руку для рукопожатия, но в другой руке всё ещё держала планшет, так что жест получился немного нелепым. — Теперь, первым делом, мне нужен полный дамп данных с ваших сканеров и личные записи о субъективных ощущениях в момент контакта с аномалиями. Особенно с той, «механической агонией». И... — она оглядела ангар, — где тут у вас самый мощный источник питания? Моей тележке нужно зарядиться, а для первичного анализа данных потребуется много энергии. И, возможно, изоляция от внешних помех. У вас есть клетка Фарадея? Или хотя бы холодильник от старого УАЗа? Из него можно сварганить нечто похожее.
Электричка, до этого молча наблюдавшая, не выдержала. — Холодильник? Для чего?
— Для экранирования, — как само собой разумеющееся, ответила Гадя. — Фоновый шум «Перевала» — это же сплошной электромагнитный смог от генераторов, радаров и мозговых имплантов дежурных (шучу, про импланты... пока что). Он забивает тонкие сигналы. Мне нужна чистая среда. Или мы идём в чистое поле, или строим клетку здесь. Предлагаю второй вариант. Это будет наш... лабораторный модуль. — В её глазах загорелись огоньки.
Андрей почесал затылок. — Холодильник от «буханки» у меня как раз есть. Не рабочий. Но корпус целый. Дверцу на петлях можно поставить. Изоляцию... можно снять со старого высоковольтного кабеля. Будет тебе твоя клетка.
— Идеально! — Гадя чуть не подпрыгнула от восторга, и её тележка радостно замигала всеми светодиодами. — Начинаем! Пока вы монтируете клетку, я начну первичную категоризацию данных. Галина, подойдите, пожалуйста. Мне нужно записать ваш голосовой отчёт о чувствах, с частотой дискретизации не менее 96 килогерц. Эмоциональные обертоны очень важны.
Команда, ещё минуту назад погружённая в мрачные раздумья, оказалась втянута в водоворот активности. Гадя, как ураган, перекраивала пространство вокруг себя под свои нужды. И, как это ни странно, это действовало отрезвляюще. Её безумная энергия и чёткие, пусть и странные, задачи отвлекали от гнетущей философии Пня. Теперь у них был не просто «вредный совет», а план действий. Пусть рискованный, пусть сомнительный, но план.
Пока Андрей и Электричка возились с корпусом холодильника, а Ганс искал кабель, Редискин наблюдал, как Гадя устроилась в углу на ящике с инструментами, подключила свой планшет к сети «Перевала» и начала с невероятной скоростью строить какие-то схемы, попутно расспрашивая Тимофея о параметрах кристалла.
Они больше не просто реагировали на мир. Они начали его исследовать системно. И в этом новом уравнении Гадя была самой непредсказуемой, но, возможно, самой важной переменной. Она не боялась «гнойников». Она видела в них исходный код, ждущий отладки. И, глядя на её сосредоточенное лицо в свете экрана, Редискин впервые за долгое время подумал, что у них, возможно, появился не просто шанс на выживание, а шанс **что-то понять. — Закончил свою мысль Редискин, но его прервал знакомый, ворчливый и полный отеческой заботы голос из дверного проёма ангара.
— Сынок, — прогремел Михаил, перекрывая жужжание дрели и писк планшета ГАДи. Он стоял, опираясь на костыль, и смотрел на Андрея, который, засунув голову и плечи в корпус будущей клетки Фарадея, явно пренебрёг средствами защиты. — Ты опять без каски? И очки где? Оказия — искра в глаз, и будешь у меня на побегушках с поводырём ходить, пока новый протез не напечатаем. А это, между прочим, очередь!
Андрей вылез, потирая затылок, на котором уже красовалась свежая царапина от острый край металла. — Да я, Михаил Иваныч, на секунду... Дело же срочное, клетку эту...
— Срочное — не значит безголовое, — неумолимо сказал бобёр, подходя ближе и с интересом разглядывая конструкцию. — А это что за штуковина? Холодильник для особо секретных котлет? — Он кивнул на Гадю и её тележку.
Гадя, не отрываясь от экрана, автоматически ответила: — Клетка Фарадея для экранирования электромагнитных помех при анализе аномальных паттернов. А котлеты, с точки зрения биохимии, являются неэффективным источником белка при таких энергозатратах. Я могу порекомендовать питательный гель...
Михаил поднял бровь, оглядел её с ног до головы, потом перевёл взгляд на её тележку, на планшет, на провода в волосах, и медленно, с пониманием, кивнул. — Ага. Значит, ты — наш новый «спец по всему пищащему». Понял. Ну, раз уж ты такая умная, объясни-ка мне, старому бобру, на пальцах: эта твоя клетка... она от этой самой «больной реальности» защитит? Или только от помех с кухни?
Вопрос, заданный простыми словами, заставил Гадю на секунду оторваться от экрана. Она посмотрела на Михаила, потом на корпус холодильника, потом снова на Михаила, и её лицо озарила догадка. — Вы... задаёте очень правильный вопрос. Защита от помех — это первый шаг к тому, чтобы услышать саму болезнь, не перегружая приёмник шумом. Так что... косвенно — да. Это как... надеть стетоскоп, чтобы услышать сердцебиение, а не крики на улице.
Михаил хмыкнул, явно довольный таким объяснением. — Вот. Так и надо говорить. Не «электромагнитный смог», а «крики на улице». Понятно. — Он потыкал костылем в сторону ящика с инструментами. — Ну, раз такое дело, не буду мешать. Только ты, — он снова ткнул костылем в сторону Андрея, — каску надел. И очки. А то я тут посижу, посмотрю, как вы умные штуки делаете. Да и за Синим Ктом присмотрю — он у вас, я смотрю, на радиаторе этого новенького УАЗа опять дрыхнет, техногенный гипноз какой-то.
И правда, Синий Кот, свернувшись на ещё тёплом радиаторе «буханки», сладко посапывал, совершенно не обращая внимания на кипящую вокруг суету. Его полосатый бок мерно поднимался и опускался, а усы подрагивали в такт работе генераторов где-то в глубине базы.
Вся команда с удивлением наблюдала за Михаилом, он ходил и размахивал своим костылем. Первой не выдержала Электричка.
Михаил Иванович, а не могли бы вы ответить нам всем, на один простой вопрос? - спросила она.
Как , такой профессионал, бобер вахтовик, свято чтущий правила охраны труда, смог допустить такое? - И она показала на костыль в его лапе.
Михаил, услышав вопрос, нахмурился, и его уши даже немного прижались к голове — верный признак смущения у бобра. Он тяжело вздохнул и обвёл всех взглядом, в котором читались и досада, и профессиональная обида.
— Вопрос правильный, — буркнул он. — Сам себе до сих пор не верю. Дело было так. — Он опёрся на костыль покрепче, принимая вид оратора, рассказывающего поучительную басню. — На той неделе монтировали новый воздуховод в старом ангаре. Я, как положено, всё проверил: леса закреплены, страховочные тросы, каска, перчатки, всё как по учебнику. Иду, проверяю сварные швы. И вижу — молодой парнишка, практикант, полез на ферму без пристёгнутой страховки. Совсем зелёный, глаза по пять копеек.
Он сделал паузу, давая картине возникнуть перед глазами слушателей. — Ну, я ему, естественно, кричу: «Стой! Не двигайся!». А он от неожиданности — дёрнулся. И нога у него соскользнула. Повис на руках, болтается, как мешок. Леса, ясное дело, старые, скрипят.
— И что же вы сделали? — не удержалась Галина, уже предчувствуя развязку.
— Что сделал? — Михаил развёл руками, чуть не уронив костыль. — Что положено делать по инструкции в разделе «Чрезвычайные ситуации, связанные с нарушением ТБ другими работниками»? Пункт первый: не создавать дополнительной паники. Пункт второй: обеспечить собственную безопасность. Пункт третий: подать сигнал тревоги и вызвать помощь.
Команда замерла в ожидании.
— А я, — Михаил произнёс это с ледяным спокойствием, полным самоосуждения, — пункт первый проигнорировал. Заорал так, что, кажется, в Пустошах услышали. Пункт второй — провалил. Бросился его ловить, забыв, что я не двадцатилетний прыгун, а бобр солидной комплекции. Пункт третий — даже не начал. В итоге: парнишку я, слава здравому смыслу, поймал и на землю спустил. Целый, невредимый, только штаны в грязи... А сам... — Он сокрушённо постучал костылем по полу. — ...оступился на нижней перекладине, подвернул ногу и упал на здоровенную коробку с болтами. Результат: растяжение, ушиб и моё бессмертное позорище на весь «Перевал». Меня теперь в столовой «Спасибо-пожалуйста-Михаил-Иваныч» дразнят.
Он помолчал, а потом добавил уже совсем тихо, но так, что все услышали: — Правила-то я знаю. Наизусть. А вот применять их, когда у другого глаза от страха круглые — этому в инструкции не научат. Нарушил. Признаю. Пусть будет уроком и вам: даже если всё по правилам, голова должна быть на месте, а не в облаках геройства. А то будете, как я, на костылях мудрость раздавать.
В ангаре повисла тишина, нарушаемая только тихим жужжанием приборов ГАДи. Затем Андрей первым сдержанно кашлянул, Электричка улыбнулась, а Ёж кивнул с безмолвствующей улыбкой.
Михаил, удовлетворившись тем, что мораль извлечена, а каска на Андрее теперь сидела как влитая, устроился на ящике неподалёку, положив костыль рядом. Он наблюдал за работой, изредка ворча что-то вроде «Провод не туда...» или «Этим ключом не то гайку сорвёшь», но в целом — одобрительно. Его присутствие, как и присутствие спящего Кота, создавало странный островок обыденности посреди безумного проекта.
Гадя, получив все необходимые данные и убедившись, что клетка Фарадея обретает форму, снова погрузилась в свои схемы. На экране её планшета уже пульсировала трёхмерная модель, построенная на основе их записей — причудливое переплетение энергетических линий и эмоциональных всплесков.
— Итак, — сказала она, не поднимая головы, но так, что её было слышно всем. — Первичный анализ подтверждает гипотезу Пня. «Очаги» — не случайны. Они связаны. Есть... ритм. Очень медленный, почти геологический. Но он есть. И следующий пик, если мои расчёты верны, должен произойти в секторе «Дельта-7», в старом доколлапсном гидропонном комплексе «Флора». Данные «Перевала» отмечают там периодические всплески пси-излучения, но списывают на фоновые аномалии. Я думаю, это не просто всплеск. Это... созревание нового гнойника. И если мы хотим опробовать теорию «дренирования» или мою «буферизацию» — это идеальная точка для начала. Близко, относительно предсказуемо, и, судя по всему, там не было механических интерфейсов. Чистая, так сказать, «ботаническая» боль.
Она наконец подняла взгляд. В её зелёных глазах не было страха. Был холодный, расчётливый азарт учёного, стоящего на пороге великого (или ужасного) открытия.
— Что скажете, команда? Проведём первую учебную операцию? Не для спасения мира. Для сбора данных. И, возможно, для того, чтобы немного... облегчить страдания одного маленького кусочка этого мира.
Редискин посмотрел на своих людей: на Галину, сжимающую свой блокнот; на Ганса и Тимофея, перешёптывающихся над кристаллом; на Ёжа, проверяющего снаряжение; на Электричку, уже мысленно прокладывающую маршрут; на Андрея, хлопающего по крыше своего УАЗа; и на Михаила, кивающего с молчаливого одобрения.
Они были странными. Сломанными. Неподходящими друг другу. Но они были командой.
— Готовимся, — просто сказал Редискин. — Завтра — выдвигаемся в «Флору». На разведку. На учёбу. И, если получится... на первую помощь.
