Тамара Сергеевна складывала вещи в старый чемодан и не плакала. Слёзы закончились где-то на середине — то ли выгорели, то ли высохли от обиды. Руки работали механически: кофта, юбка, халат, тапочки. Зубная щётка, лекарства от давления, очки для чтения. Немного, если подумать. За три года жизни в этой квартире она так и не обросла вещами.
Кристина стояла в дверях комнаты и смотрела. Молча, со скрещёнными на груди руками. Не извинялась, не останавливала. Ждала, когда мать уйдёт.
Тамара защёлкнула чемодан и выпрямилась. Посмотрела на дочь — красивую, успешную, тридцатипятилетнюю. Свою кровь, свою гордость, смысл своей жизни. Ту, ради которой она когда-то отказалась от всего.
— Я тебя не просила меня рожать, — сказала Кристина час назад, когда они поссорились из-за какой-то мелочи. Из-за немытой посуды, кажется. Или из-за того, что Тамара снова пересолила суп. Уже не важно.
Тамара вышла в коридор, надела пальто. Октябрь, на улице холодно. Куда идти — не знала. К кому — тоже. Но оставаться здесь больше не могла.
— Мам, ты серьёзно? — спросила Кристина из глубины квартиры. — Куда ты пойдёшь?
Тамара не ответила. Открыла дверь и вышла.
На лестничной площадке она остановилась, прислонилась к стене. Сердце колотилось, перед глазами плыло. Давление, наверное. Или просто возраст — шестьдесят два года не шутка.
Она достала телефон и набрала номер сестры. Валентина жила в другом конце города, в маленькой однушке. Они не виделись полгода — всё некогда было.
— Валя, это я. Можно к тебе приехать?
— Тома? Что случилось?
— Потом расскажу. Можно?
— Конечно, приезжай.
Тамара вызвала такси и поехала через весь город, глядя в окно на серые октябрьские улицы. Вспоминала.
Кристина родилась, когда Тамаре было двадцать семь. Поздний ребёнок по тем временам — подруги уже второго и третьего рожали, а она всё никак. Врачи разводили руками, муж нервничал. Потом случилось чудо — две полоски на тесте, девять месяцев ожидания, роды.
Муж ушёл, когда Кристине исполнилось три. Сказал, что не готов к семейной жизни, что ошибся, что хочет свободы. Тамара осталась одна с ребёнком на руках, в съёмной комнате, без денег и профессии. Работала где придётся — уборщицей, продавцом, нянечкой в детском саду. Всё для дочери. Чтобы накормить, одеть, выучить.
Кристина росла умной и красивой. Хорошо училась, поступила в институт на бюджет, потом в аспирантуру. Защитила диссертацию, устроилась в крупную фирму. Тамара гордилась ею невыносимо. Рассказывала всем знакомым про успехи дочери, показывала фотографии, хвасталась.
Когда Кристине исполнилось тридцать, она купила квартиру и позвала мать жить вместе. Тамара согласилась с радостью — её собственная квартирка была маленькой и холодной, отопление работало кое-как. У дочери — просторная двушка в новом доме, тёплая, светлая. Казалось, всё сложилось как надо.
Первый год прошёл хорошо. Тамара готовила, убиралась, создавала уют. Кристина работала допоздна, приходила уставшая. Мать встречала её горячим ужином и чистым домом. Всем было удобно.
Потом что-то изменилось. Тамара не заметила, когда именно. Может, когда Кристина стала задерживаться на работе всё дольше. Или когда начала закрываться в комнате с телефоном, разговаривая с кем-то вполголоса. Или когда впервые поморщилась от маминого борща и сказала, что он слишком жирный.
Замечания множились. Суп пересолен, котлеты пережарены, пол вымыт не так. Тамара старалась угодить, но получалось всё хуже. Кристина раздражалась, срывалась, потом извинялась. И снова срывалась.
— Мам, ты опять мои вещи переложила? Я же просила не трогать!
— Я хотела порядок навести...
— Какой порядок? У меня всё лежало на своих местах!
Тамара замолкала, уходила в свою комнату. Сидела там, листала старые фотографии. Кристина маленькая, с бантами. Кристина-школьница, с портфелем. Кристина-выпускница, в красивом платье. Куда делась та девочка, которая обнимала маму и говорила «люблю тебя»?
Потом появился Максим. Кристина познакомила их за ужином — привела домой высокого мужчину в дорогом костюме, представила как коллегу. Но Тамара сразу поняла — не просто коллега. По тому, как дочь на него смотрела.
Максим был вежлив, но холоден. Разговаривал с Тамарой снисходительно, как с прислугой. Она терпела. Ради дочери, ради её счастья.
Однажды услышала, как они разговаривают на кухне. Максим говорил:
— Кристин, а твоя мама долго ещё здесь будет жить?
— Не знаю. А что?
— Ну, неудобно как-то. Хочу остаться на ночь, а тут она...
— Я поговорю с ней.
Тамара отошла от двери и весь вечер просидела в комнате. Кристина не пришла поговорить. Может, передумала. Или не решилась.
Отношения с Максимом продлились полгода. Потом он исчез так же внезапно, как появился. Кристина ходила с красными глазами, но ничего не рассказывала. Тамара не спрашивала — боялась нарваться на грубость.
После Максима дочь стала ещё раздражительнее. Придиралась к каждой мелочи, закатывала глаза на любое мамино слово. Тамара чувствовала себя помехой, лишней деталью в чужой жизни.
И вот сегодня — эта фраза. Из-за немытой посуды. Тамара не успела помыть тарелки после обеда, потому что болела голова. Легла отдохнуть, заснула. Проснулась от крика дочери:
— Ты весь день дома сидишь и не можешь посуду помыть?!
— Кристиночка, я плохо себя чувствовала...
— Ты всегда плохо себя чувствуешь! Всегда есть оправдание! Я работаю как проклятая, прихожу домой — а тут грязь!
— Это всего три тарелки...
— Дело не в тарелках! Дело в том, что ты вообще ничего не делаешь!
— Я готовлю, убираюсь...
— Готовишь? Это несъедобная еда называется готовкой? Убираешься? Пыль везде!
Тамара молчала. Что тут скажешь?
— Мам, я устала, — сказала Кристина тише. — Устала от всего этого. От тебя под ногами, от твоих советов, от твоего вечного присутствия.
— Я могу уехать на дачу к Вале...
— На какую дачу? Октябрь на дворе!
— Тогда что ты хочешь?
И тут Кристина сказала эти слова. Спокойно, почти равнодушно:
— Я тебя не просила меня рожать.
Тамара замолчала. Что-то внутри оборвалось, как струна. Она развернулась и пошла в свою комнату. Достала чемодан и начала собирать вещи.
Такси остановилось у Валентининого дома. Тамара расплатилась, вытащила чемодан, поднялась на третий этаж. Сестра уже ждала у открытой двери.
— Господи, Тома, на тебе лица нет! Что случилось?
Тамара зашла в квартиру, села на табурет в прихожей и заплакала. Всё, что держала внутри — выплеснулось наружу. Валентина обнимала её, гладила по голове, не спрашивала ничего. Просто была рядом.
Потом пили чай на маленькой кухне. Тамара рассказала всё — про последние годы, про придирки, про Максима, про сегодняшний скандал. Валентина слушала молча.
— И что теперь? — спросила она, когда сестра закончила.
— Не знаю. Домой не вернусь.
— К себе поедешь?
— Наверное. Больше некуда.
— Поживи пока у меня. Места мало, но как-нибудь разместимся.
Тамара осталась у сестры. Спала на диване в гостиной, благо Валентина жила одна — муж давно ушёл, дети выросли и разъехались. Две одинокие женщины в маленькой квартире.
Кристина не звонила. День, другой, неделя. Тамара проверяла телефон по сто раз на дню — ничего. Ни сообщений, ни звонков. Как будто матери никогда не существовало.
— Может, сама позвонишь? — предложила Валентина.
— Нет. Пусть сама.
Тамара понимала, что это гордость. Глупая, ненужная гордость. Но не могла переступить через себя. Слишком больно было.
Через две недели позвонила подруга Кристины, Лена. Они когда-то вместе работали, и Тамара её хорошо знала.
— Тамара Сергеевна, здравствуйте. Это Лена. Можно с вами поговорить?
— Конечно, Леночка. Что случилось?
— Вы знаете, что Кристина в больнице?
Сердце ухнуло вниз.
— Как в больнице? Что с ней?
— Аппендицит. Срочная операция была. Всё хорошо, прооперировали, но она одна там лежит. Я навещала вчера, она плакала. Про вас спрашивала.
Тамара сидела с телефоном в руке и не знала, что чувствует. Страх за дочь, обиду, облегчение, что жива, — всё смешалось.
— В какой больнице?
Лена назвала адрес. Тамара записала и положила трубку.
Валентина смотрела вопросительно.
— Кристина в больнице, — сказала Тамара. — Аппендицит.
— Поедешь?
Тамара помолчала. Вспомнила те слова. «Я тебя не просила меня рожать». Вспомнила, как дочь смотрела, пока она собирала вещи. Не остановила, не извинилась.
— Поеду, — сказала она.
Потому что дочь есть дочь. Какие бы слова она ни говорила.
В больнице пахло лекарствами и хлоркой. Тамара нашла нужную палату, постучала. Вошла.
Кристина лежала на кровати, бледная, с капельницей в руке. Увидела мать — и лицо её дрогнуло.
— Мам?
Тамара подошла, села на стул рядом с кроватью. Взяла дочь за руку — ту, без капельницы.
— Как ты?
— Нормально уже. Вчера было хуже.
Они помолчали. Потом Кристина заплакала. Тихо, без рыданий, просто слёзы потекли по щекам.
— Мам, прости меня. Я такое сказала... Не знаю, что на меня нашло.
Тамара гладила её руку. Молчала.
— Я тогда так устала от всего, — продолжала Кристина. — Работа, Максим этот... Он ведь женат оказался. Полгода врал, что разводится. А я верила.
— Почему не рассказала?
— Стыдно было. И злилась на всех. На него, на себя. На тебя тоже — сама не знаю почему. Ты была рядом, под рукой. Вот и досталось.
— Это не оправдание.
— Знаю. Я не оправдываюсь. Просто объясняю.
Тамара кивнула. Она понимала. Сама когда-то, после ухода мужа, срывалась на маленькую Кристину. Потом плакала от стыда, целовала спящую дочку, обещала себе больше никогда. И снова срывалась.
— Когда ты ушла, — сказала Кристина, — я думала, вернёшься. На следующий день, или через два. А ты не вернулась. И не позвонила. Я сначала злилась, потом испугалась. Потом поняла, что заслужила.
— Ты моя дочь. Ты не можешь заслужить, чтобы я тебя бросила.
— А ты не бросила?
Тамара посмотрела ей в глаза.
— Нет. Я ушла, потому что не могла больше терпеть. Но не бросила. Разве я здесь не сижу?
Кристина сжала её руку.
— Прости меня, мам. Пожалуйста.
— Прощаю.
Это было странно — как будто камень с плеч упал. Тамара даже не знала, что носила его всё это время. Обида, которую она лелеяла две недели, вдруг растворилась, уступив место чему-то тёплому и лёгкому.
Кристину выписали через неделю. Тамара забрала её из больницы, привезла домой. Помогла раздеться, уложила в постель.
— Мам, останься, — попросила Кристина. — Пожалуйста. Насовсем.
— Ты уверена? Я ведь опять буду пересаливать суп и переставлять твои вещи.
Дочь улыбнулась.
— Я буду терпеть. И ты меня терпи. Договорились?
Тамара кивнула.
Она вернулась в свою комнату, разложила вещи. Всё было как раньше — та же кровать, тот же шкаф, тот же вид из окна. Но что-то изменилось. Воздух стал легче, что ли.
Они учились заново жить вместе. Кристина научилась не срываться, Тамара — не обижаться на мелочи. Обе старались, и это было главное.
Однажды вечером сидели на кухне, пили чай. Кристина посмотрела на мать и сказала:
— Знаешь, мам, я рада, что ты меня родила. Прости, что сказала тогда эту глупость.
Тамара улыбнулась.
— А я рада, что не послушала.
— Не послушала чего?
— Врачей. Они говорили, что детей не будет. А я не поверила. И ты появилась.
Кристина встала, обняла мать. Крепко, как в детстве.
— Спасибо, что не поверила.
— Спасибо, что родилась.
За окном шёл первый снег. Белый, чистый, красивый. Как новая страница, на которой можно писать заново.
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Самые обсуждаемые рассказы: