ГЛАВА 13. СВАДЕБНЫЙ ПЕРЕВАЛ
Город встретил Мадину не объятиями, а тесными стенами её старой комнаты в родительской квартире. Возвращение в отчий дом после горной свободы ощущалось болезненным шагом назад. Комната-пенал с книжными полками до потолка, скрипучим письменным столом юности и видом на серый двор-колодец. Здесь всё напоминало о той девушке, которой она была до замужества, — полной надежд, но и неопытной. И теперь она вернулась сюда, но сломанной, с грузом двух провалившихся жизненных проектов: брака и горной идиллии.
Родители, искренне любящие, встретили её с распростёртыми объятиями и тихой, ненавязчивой тревогой в глазах. Их забота была душевной, но плотной: горячие завтраки, вопросы о планах, вздохи по вечерам, когда соседки во дворе кричали: «Ваша Мадина — умница-красавица, как же она до сих пор одна?» В этой любви было удушье. Она снова чувствовала себя девочкой, но девочкой, которая всё испортила и теперь должна исправляться под чутким надзором.
Новая работа в престижной гимназии стала её спасением и единственной территорией свободы. Амбициозные дети, сложные проекты, бесконечная подготовка к олимпиадам. Она уходила рано утром и возвращалась затемно, уставшая, но хотя бы на время вырывавшаяся из-под родительского, пусть и любящего, контроля. И всё равно по вечерам за чаем мать осторожно спрашивала: «Доченька, а в школе никто… не интересуется? Молодые учителя, может? Или родители кого-нибудь из учеников, солидные?»
Свадьба подруги Заиры стала для Мадины одновременно праздником и пыткой. Роскошный банкетный зал, счастье на лицах, тосты о семейном очаге. Она сидела в своём самом красивом платье и ловила на себе взгляды — не мужские, а оценивающие, жалостливые взгляды родственников и знакомых: «А вот Мадина… красивая, умная, а всё одна. И к родителям назад вернулась». Острое, унизительное чувство одиночества и неустроенности сжало её горло. Она была не просто одна. Она была «неудачницей», вернувшейся под родительский кров.
— Мадин, подойди! — Заира, сияющая в подвенечном платье, увлекла её за руку. — Знакомься, это Али, брат моего теперь законного благоверного! Инженер, умница, и, между нами, ищет умную и красивую жену, а не куклу. Он тебя уже заметил!
Али оказался человеком, которого так хотели бы видеть её родители. Солидный, спокойный, с тёплой улыбкой и взглядом человека, который твёрдо стоит на ногах. Он подошёл, извинился за беспокойство и задал вопрос не о погоде, а о той самой выставке современного искусства, на которую Мадина и сама собиралась пойти на днях. Они заговорили. О архитектуре, о книгах, о том, как странно меняется город. Он слушал внимательно, не перебивал, и в его присутствии не было ни капли давления или той невыносимой жалости, к которой она привыкла. С ним было спокойно. Как в тихой, надёжной гавани после долгого плавания по бушующему морю ожиданий и разочарований.
Их встреча не была страстной. Она была разумной. Али начал ухаживать: присылал не огромные букеты, а изящные книги с красивыми закладками, приглашал в театр на умные постановки, мог часами говорить о работе, не требуя восторженных взглядов. Он был предсказуем, стабилен, безопасен. Для Мадины, измотанной бурями чувств и жизненными тупиками, эта безопасность была самым дорогим, чего у неё не было. Родители, познакомившись с ним, были в тихом восторге. «Наконец-то настоящий мужчина», — сказал отец, а мать стала чаще улыбаться.
Отношения развивались с той неторопливой, одобряемой всеми скоростью, которая полагалась людям их возраста и положения. Через полтора года таких правильных, взрослых отношений Али сделал ей предложение. Не на берегу моря, а в тихом, уютном ресторане. Практично, без лишнего пафоса.
— Мадина, — сказал он, глядя на неё своими спокойными глазами. — Мы с тобой не дети. Мы оба знаем цену стабильности и уважению. Ты — удивительная женщина, и я хочу построить с тобой дом. Настоящий дом, а не квартиру. Где будет тихо, надёжно и куда ты сможешь приходить, не чувствуя себя гостьей. Я предлагаю тебе партнёрство, уважение и крышу над головой, которую мы создадим вместе. Будь моей женой.
Он не говорил о безумной любви. Он говорил о доме. О крыше. О партнёрстве. Для Мадины, жившей в чужой (хоть и родительской) квартире, в комнате-клетке своего девичьего прошлого, эти слова прозвучали как спасение. Как билет во взрослую, самостоятельную, уважаемую жизнь. Как конец жалостливым взглядам и родительским вздохам. Она думала не о страсти, а о покое. О своём углу. О праве на тишину.
Она посмотрела на его честное лицо и увидела не страсть, а надёжность. Ту самую, которой ей так не хватало.
— Да, Али, — сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение. — Я буду твоей женой.
Свадьба была скромной, но достойной, такой, какой её одобрили бы обе семьи. Мадина в элегантном, не пышном платье чувствовала себя не невестой-мечтательницей, а человеком, наконец-то заключающим важный, разумный договор о взаимном сотрудничестве и безопасности. Глядя на улыбающихся родителей, которые наконец перестали волноваться, она почти поверила, что выбрала единственно верный путь. Путь взрослой, ответственной женщины, а не девочки, гоняющейся за призраками.
ГЛАВА 14. ВОЗВРАЩЕНИЕ СОЛДАТА
Шум вокзала в Махачкале оглушил Маирбека после двух лет армейской размеренности. Грохот, крики, гудки. Он вышел из вагона, втиснутый в свою дембельскую форму, с одним ясным желанием, горевшим в груди как напалм: найти её. Армия закалила его тело и волю, но не тронула эту единственную, святую цель.
Он не поехал домой. Сойдя с поезда, он отправился по адресу, который выведал у матери в последнем письме: престижная гимназия в центре города. Он знал, она там. Должна была быть. Вся его служба прошла под этим знаком — «увидеть её».
У ворот гимназии, в своей форме, он привлекал внимание. Звонок, двор заполнился детьми. И он увидел знакомую женщину — Марьям Саидовну, их бывшую учительницу из Кумуха. Сердце заколотилось.
— Марьям Саидовна, здравствуйте. Вы не скажете, Мадина Садыковна здесь работает?
Женщина, присмотревшись, улыбнулась.
— Маирбек! Вернулся! Целый! — Она потрепала его по плечу. — Мадина? Да, она у нас работала… Но уже год как уволилась.
Мир под ногами не рухнул, а поплыл, как в дурном сне.
— Уволилась? Куда?
— А вы разве не знали? — Марьям Саидовна заговорила с житейской беспечностью. — Она же замуж вышла! За очень хорошего человека, инженера. Красивая свадьба была. Кажется, даже не работает теперь, муж хорошо обеспечивает. Живёт, наверное, в хорошем районе…
Слово «замуж» ударило в висок, как приклад. «Вышла замуж». Всё, что держало его все эти два года — мысль о ней, надежда, вера в то, что она ждёт (хотя бы в глубине души), — рассыпалось в прах. Он стоял, не слыша дальнейших слов, глядя сквозь женщину на шумный городской двор. Он опоздал. Пока он выживал на стрельбищах и караулах, её жизнь шла своим чередом. Счастливым, правильным, брачным чередом.
Он не помнил, как поблагодарил и отошёл. Ноги сами понесли его к морю. Он просидел на набережной до ночи, не чувствуя холода от камней, не видя огней города. Внутри была чёрная, беззвёздная пустота. Вся его солдатская стойкость, всё его упрямое терпение оказались бессмысленными. Она не ждала. У неё была другая жизнь. Настоящая. Без него.
В селе его встречали как героя. Плакала мать, хлопотали родственники, резали барана. Он улыбался, кивал, но был пустой скорлупой. Глаза не видели радости вокруг. Он вернулся не домой, а в тупик.
Дни превратились в однообразное, тягучее прозябание. Он не выходил из дома, отлёживался на диване в своей комнате, уставившись в одну точку на потолке. Ел, когда мать силком заставляла. Не отвечал на вопросы. Жизнь потеряла не только смысл, но и вкус, и цвет. Он был как раненый зверь, который заполз в нору и не хочет больше жить.
— Сынок, что с тобой? — мать, Патимат, в отчаянии сидела рядом, гладила его безжизненную руку. — Ты дома, ты жив! Встань! Девушки спрашивают, Амина твоя всё ждёт…
— Оставь, — глухо звучал его голос. — Всё кончено.
Друзья приходили, тянули на улицу, говорили, что всё наладится. Он отмахивался. Чёрная апатия сковала его по рукам и ногам.
Недели шли. Патимат, видя, как сын тает на глазах, привела в дом старейшин рода и имама.
Старейшина говорил сурово:
— Ты позоришь память отца. Ты — мужчина. Твой долг — встать, работать, жениться, родить сыновей. Твоя жизнь — не только твоя.
Имам добавлял мягче:
— Всё от Аллаха, сынок. Если не сложилось, значит, так было нужно для твоего испытания. Не теряй веры. Иди вперёд.
Маирбек медленно перевёл на них взгляд. В потухших глазах вспыхнула последняя, горькая искра.
— В чём смысл идти вперёд, — прохрипел он, — если идти не к кому?
Патимат не выдержала, разрыдалась, крича сквозь слёзы:
— К семье! К детям! К нормальной жизни! Забудь её! Она замужем! У неё всё есть, а ты тут гибнешь! Она про тебя и не вспоминает!
Эти жёсткие, жестокие слова, словно удар ножа, пронзили его оцепенение. Он вздрогнул. Мать была жестока, но права. Совершенно права. У Мадины другая жизнь. Полная, законная, уважаемая. А он — немой, беспомощный призрак в доме своего детства. Значит, и его существование должно как-то продолжаться. Не как жизнь человека, который любит, а как исполнение долга. Он медленно поднялся с дивана. Выпрямился. Взгляд был пустым, но в нём появилась ледяная, безжизненная решимость автомата.
— Хорошо, — сказал он без эмоций. — Я встану. Буду работать. И женюсь. На ком скажете. Какая разница.
В его голосе не было ни смирения, ни надежды. Была лишь страшная, окончательная капитуляция перед судьбой, которую он не выбирал. Он сделал первый шаг в свою новую, безрадостную жизнь — жизнь по указке, по расчёту, по долгу. Где-то в это время в городе Мадина, жена инженера Али, накрывала на стол в своей новой, собственной квартире, думая, что наконец обрела долгожданный покой и стабильность. Но их параллельные жизни, казалось бы, навсегда разошедшиеся, уже были на неизбежном курсе столкновения.