— Ты опять эти макароны пустые сварила? Ева такое есть не будет, она, между прочим, растущий организм, ей белок нужен, а не этот клейстер! И вообще, могла бы и фарша купить, не обеднели бы.
Ирина замерла в коридоре, так и не сняв второй сапог. Молния заела на середине икры, пальцы, одубевшие от холода, не слушались. В нос ударил запах несвежих носков, жареного лука и какой-то тяжёлой, пыльной духоты, которая бывает только в квартирах, где целыми днями не открывают форточки.
Она медленно выдохнула. Считала до трёх. Не помогло.
— Никит, я только вошла, — голос прозвучал глухо, будто из бочки. — Я двенадцать часов на ногах. Сумки вот... тяжёлые.
— Ну так а кто виноват? — голос мужа доносился из гостиной, перекрывая звуки стрельбы из телевизора. — Планировать надо. Тайм-менеджмент, Ира, слышала про такое? Я вот весь день расписал: с утра резюме рассылал, потом с Евой уроки... ну, почти уроки. Мы документалку смотрели. Про космос. Развитие, понимаешь? А ты приходишь и негатив тащишь.
Она прошла в комнату. Картина маслом, как любит говорить её мама, Любовь Ивановна. Никита, её законный муж, отец её дочери, возлежал на диване в позе римского патриция. В одной руке пульт, в другой — бутерброд с той самой колбасой, которую Ира берегла на завтраки. Рядом, уткнувшись в планшет, сидела Ева. Одиннадцать лет, а уже взгляд такой... оценивающий. Словно она решает, достойна ли мать внимания.
— Привет, мам, — буркнула дочь, даже не повернув головы.
— Привет, Евуш. Как школа?
— Норм. Пап, переключи, там мультики начались.
Никита щелкнул пультом.
— Видишь? Ребёнок тянется к прекрасному. А ты всё про бытовуху.
Ирине захотелось заорать. Просто открыть рот и выпустить тот ком, что стоял в горле уже год. Ровно год, как Никиту «попросили» с должности менеджера среднего звена. «Кризис, сокращения, они ещё пожалеют, какого спеца потеряли», — говорил он тогда, гордо попивая пиво на кухне. Ира верила. Поддерживала. Жалела.
А пока взяла полторы ставки в процедурном кабинете. Плюс массаж по выходным — спины, шеи, целлюлитные бёдра капризных клиенток. Руки к вечеру гудели так, что ложку держать больно было. Но она молчала.
Ну а как? Отец же. Еве нужен отец.
Сколько раз она слышала это от подруг, от соседок. «Лишь бы не пил, лишь бы не бил». Никита не пил — ну, так, пивко под футбол, это ж святое. И не бил. Пока. Он просто... высасывал жизнь. По капле. Едко, с улыбочкой.
— Ир, ну чё встала? Чайник поставь, а? — Никита почесал живот. — И там в пакете, я надеюсь, есть что-то к чаю? А то у меня от нервов сахар падает.
Она развернулась и пошла на кухню. Молча. Потому что если начать говорить — польётся такое, что потом не соберёшь.
Суббота началась не с кофе, а с паники. Ира полезла в шкаф, в глубину полки с постельным бельём, где между наволочками лежал старый, потрёпанный томик Есенина. В нём, на сто четырнадцатой странице, лежал конверт.
Там были деньги на брекеты Еве. Тридцать пять тысяч. Конверт был на месте. Но он был пустой.
Ира села прямо на пол, сжимая в руках этот несчастный бумажный прямоугольник. В ушах зашумело. Может, переложила? Может, в другой книге? Она перетряхнула всё бельё. Пусто.
На кухне гремела посуда — Никита, насвистывая, искал турку.
— Никита! — крикнула она. Голос сорвался на визг.
Он появился в дверях спальни, жуя зубочистку. Спокойный, как удав.
— Чего орёшь? Соседи ещё спят.
— Где деньги?
— Какие деньги? — он сделал удивлённые глаза. Слишком удивлённые. Переиграл.
— На брекеты! Которые в Есенине лежали! Ты брал?!
Никита поморщился, будто у него заболел зуб.
— Ой, ну началось. «Ты брал, ты брал». Зачем так грубо? Не брал, а позаимствовал. Временно.
Ира почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Временно? Никита, нам во вторник к ортодонту! Чем я платить буду?!
— Да успокойся ты, истеричка, — он махнул рукой. — Верну я твои деньги. С процентами верну! Верняк тема, понимаешь? Друг подсказал, Серёга, помнишь его? Через неделю удвою сумму. Еве не только на зубы, на новый айфон хватит.
Он развернулся и пошёл в кухню.
— Верни деньги! Сейчас же! — Ира вскочила, побежала за ним. Слёзы душили, было обидно до тошноты, до боли в рёбрах.
В коридоре стояла Ева. В пижаме с единорогами, лохматая, сонная.
— Мам, ну чего вы опять? — заныла она. — Дай поспать!
— Твой папа... — начала Ира, задыхаясь.
— Что папа? — перебил Никита, резко оборачиваясь. В его глазах мелькнул злой огонёк. — Папа, Ева, пытается заработать нам на нормальную жизнь. А мама устраивает скандал из-за бумажек. Ей деньги важнее нас с тобой.
— Это неправда! — закричала Ира. — Он украл твои брекеты!
— Не украл, а инвестировал! — рявкнул Никита. — Заткнись уже! Достала! Пилорама, а не жена. Всю плешь проела.
В этот момент в дверь позвонили. Ира и Никита замерли. Ева шмыгнула носом.
— Кого там ещё принесло? — прошипел Никита.
Ира, вытирая слёзы рукавом халата, подошла к двери. Глянула в глазок.
Мама.
Любовь Ивановна стояла на лестничной клетке, похожая на монумент «Родина-мать», только в берете и пуховике.
Ира открыла.
— Привет, дочь, — Любовь Ивановна шагнула через порог, внося с собой запах мороза и рынка. В каждой руке у неё было по огромной, туго набитой сумке. — Я тут мимо проезжала, дай, думаю, завезу. Картошка там, огурчики свои, курочка домашняя, синяя, правда, зато бульон с неё — ум отъешь.
Она поставила сумки на пол. Тяжёлый стук отозвался в полу.
— Здрасьте, Любовь Иванна, — буркнул Никита из кухни, даже не выйдя встретить.
Тёща медленно расстегнула пуховик, смерила взглядом заплаканное лицо дочери, потом посмотрела в сторону кухни. Глаза у неё стали колючими.
— Чего ревёшь, Ир? Случилось чего?
— Ничего, мам, — Ира попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Просто... лук резала.
— Лук, значит, — протянула Любовь Ивановна. — Ну-ну.
Она прошла на кухню. Никита сидел за столом, демонстративно листая ленту в телефоне.
— А ты чего, зятёк, бледный такой? Тоже лука нанюхался? — спросила она, опираясь бедром о подоконник.
— Давление скачет, — огрызнулся Никита. — Погода меняется.
— Погода, она такая, — кивнула теща. — Особенно в доме.
Ира вошла следом, стараясь не смотреть на мужа.
— Мам, чай будешь?
— Не буду я чай. Я спросить хочу. Ира, ты чего мне вчера звонила, спрашивала, как на банкротство подавать? Или думала, я не пойму?
Никита поднял голову.
— Какое ещё банкротство? Ты чё, совсем?
Ира сжалась. Она действительно звонила, просто узнать, на всякий случай, потому что коллекторы уже пару раз присылали смски на имя мужа.
— Никита, отдай деньги, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Я займу у мамы, перекрою... Но отдай то, что осталось.
— Да нет у меня ничего! — взревел он, вскакивая со стула. Стул с грохотом отлетел назад. — Всё! Вложил! Сказал же — через неделю будет!
Ева, стоявшая в дверях, испуганно пискнула.
— Никита, не ори при ребёнке, — ледяным тоном сказала Любовь Ивановна.
— Да вы меня достали все! — Никиту понесло. — Ты, старая вешалка, чё припёрлась? Контролировать? Училка нашлась! Иди на свой рынок и торгуй там семечками! Это мой дом! Я здесь хозяин!
— Твой дом? — Любовь Ивановна усмехнулась. — Окстись, милок. Квартира на Иру записана. А ты здесь так, квартирант с пропиской из жалости.
Это был удар ниже пояса. Самое больное место. Никита побагровел. Он шагнул к теще, но Ира, испугавшись, встала между ними.
— Никита, прекрати! Мама, уходи, пожалуйста, мы сами...
— Сами?! — заорал Никита. Он схватил Иру за плечо и с силой отшвырнул в сторону. Она ударилась бедром о край столешницы, вскрикнула.
— Ты чё творишь?! — гаркнула Любовь Ивановна.
— Я сейчас вас обеих тут построю! — Никита был в бешенстве. Он чувствовал силу, адреналин бил в голову. Жена боится, теща старая — кто ему указ?
Он замахнулся на Иру. Широко так, по-мужски, чтоб сразу заткнулась и не отсвечивала. Ира зажмурилась, закрываясь руками, ожидая удара.
Но удара не последовало.
Точнее, он был, но не по ней.
Глухой, влажный звук. БУМ. Словно мешок с цементом уронили.
Ира открыла глаза.
Никита лежал на полу. Он моргал, пытаясь сфокусировать взгляд. Рядом с его головой валялся матерчатый шопер. Из него торчала замороженная куриная нога, твёрдая, как гранит.
Над поверженным «хозяином жизни» возвышалась Любовь Ивановна. Она тяжело дышала, поправляя сбившийся берет. В её руках была та самая сумка.
— Руки... — прохрипела она. — Руки свои поганые... коротки ещё... на мою дочь махать.
Ева стояла в дверях, прижав ладони ко рту. Глаза у неё были огромные, как блюдца.
Никита попытался встать. Его шатало. На лбу, прямо над бровью, стремительно наливалась синевой шишка размером с грецкий орех. Курица, купленная по акции, оказалась оружием страшной разрушительной силы.
— Ты... ты меня ударила... — пролепетал он, ощупывая лоб. — Я... я в полицию... побои...
— В полицию? — переспросила Любовь Ивановна. И тут её словно подменили.
Она подхватила свою «боевую» сумку, развернулась и пошла в коридор. Распахнула входную дверь настежь.
— Люди! — завопила она так, что стёкла в подъезде задрожали. — Люди добрые! Помогите! Убивают!
Соседка сбоку, Марья Петровна, высунула нос мгновенно, будто стояла под дверью и ждала. Сверху послышался топот — это спускался дядя Коля, бывший военный, с собакой.
— Грабят! — продолжала голосить Любовь Ивановна, артистично хватаясь за сердце. — Зять-наркоман с катушек слетел! Жену бьёт! Деньги у ребёнка украл! На мать с кулаками кидается!
Никита, держась за голову, выполз в коридор.
— Вы чего? Вы что несёте? Какая наркоман? Тише вы!
Он увидел Марью Петровну, которая смотрела на него, как на таракана. Увидел дядю Колю, который уже наматывал поводок на руку, явно прикидывая, не спустить ли овчарку.
— Никита Сергеевич, ай-яй-яй, — покачала головой соседка. — А такой интеллигентный с виду мужчина. А оно вон как... Жену бить? Стыдоба.
— Я не бил! Это она меня! Курицей! — взвизгнул Никита, тыча пальцем в тёщу.
Это прозвучало настолько жалко и нелепо, что дядя Коля хмыкнул.
— Курицей, говоришь? Ну, бывает. Тебя, борова, лопатой надо, а не курицей. Работать иди, тунеядец. Весь дом знает, как Ирка на двух работах горбатится, а ты бычки с балкона кидаешь.
Никита огляделся. Взгляды. Презрительные, насмешливые, осуждающие. Его, Никиту, непризнанного гения, сейчас публично макали лицом в грязь. Он встретился взглядом с Евой. Дочь стояла за спиной бабушки. Она не плакала. Она смотрела на него так, словно видела впервые. С брезгливостью. Папа-герой сдулся, остался только визгливый, побитый мужичонка, который боится старух.
— А ну пошёл вон отсюда! — рявкнула Любовь Ивановна, поднимая швабру, которая удачно подвернулась ей под руку в углу. — Чтоб духу твоего тут через пять минут не было! Иначе я сейчас участкового вызову, я ему расскажу, где ты «закладки» свои прячешь, фантазёр хренов!
Конечно, никаких закладок не было. Но Никита понимал: сейчас ему никто не поверит. Репутация рухнула.
Он метнулся в комнату. Схватил куртку, рюкзак с ноутбуком. Ботинки надевал, прыгая на одной ноге в коридоре, под прицелом швабры.
— Я уйду! — кричал он, уже выскакивая на лестницу, не зашнуровав ботинок. — Но вы пожалеете! Вы ещё приползёте ко мне, когда я поднимусь! Ира, ты слышишь? Ты мне больше не жена!
— Да слава те господи! — перекрестилась Марья Петровна.
Дверь захлопнулась.
Любовь Ивановна с кряхтением наклонилась, подняла с пола сумку. Она посмотрела на внучку.
— Ева, ты как?
Ева молчала. Она подошла к пуфику, где сидела мама. Посмотрела на синяк, который уже начал наливаться на Ирином бедре. Потом перевела взгляд на дверь, за которой исчез отец.
— Он правда хотел тебя ударить, мам? — тихо спросила девочка.
Ира кивнула. Сил врать не было.
— Он сказал, что мы ему мешаем, — вдруг сказала Ева. Голос у неё был взрослый, совсем не детский. — Что я мешаю. И что деньги важнее.
— Ева, он просто... запутался, — машинально начала Ира старую песню, но осеклась.
— Дурак он, а не запутался, — отрезала Любовь Ивановна, проходя на кухню. — Ставьте чайник, девки. У меня там ещё ватрушки есть. С творогом. Ира, где у тебя йод?
Через десять минут они сидели на кухне. Ира мазала ушиб. Ева ковыряла ватрушку. Любовь Ивановна шумно прихлебывала чай из блюдца — привычка, с которой Ира боролась годами, а сейчас этот звук казался самым уютным на свете.
— Мам, — Ира посмотрела на мать. — Спасибо.
— Да было б за что. Курицу только жалко, помялась.
— А если он вернётся?
Любовь Ивановна усмехнулась, откусывая кусок сахара.
— Не вернётся. Такие только на слабых смелые. А как силу почуют — бегут. Да и замки мы завтра сменим. Дядя Коля поможет, у него руки золотые, не то что у твоего... прости господи, бизнесмена.
Ева подвинулась ближе к маме и положила голову ей на плечо.
Она обхватила чашку ладонями, грея пальцы. В голове крутился список дел на завтра: найти мастера по замкам, позвонить в школу, пересчитать мелочь до зарплаты. Проблем меньше не стало, может, даже прибавилось. Но, глядя, как мать макает сухарь в чай, а Ева спокойно жуёт, не оглядываясь на дверь, Ира поняла одну вещь: сегодня она впервые за долгое время уснёт, не ожидая подвоха.