– Мы все, мы все испытаны, ни раз, ни два боями-маршами,
мы от солдата и до маршала – одна семья, одна семья!
(Строевая песня “Армия моя”, слова Р.Плаксина )
В пору моей лейтенантской юности, в одном далёком казахстанском гарнизоне РВСН, шёл развод дивизии на боевое дежурство. Развод проводил заслуженный боевой генерал Дианов. Посреди плаца оркестр, на противоположной стороне боевые расчёты, чуть поодаль за ними машины боевых дежурных смен, одни для перевозки личного состава, другие загружены военным скарбом и продовольствием.
И вдруг, посередине этой серьёзнейшей и ответственейшей государственной процедуры, генерал видит, что через край плаца, по диагонали, нагло наплевав на все уставы, назидания командиров и собственно само мероприятие, чешет по своим делам какой-то чмошный боец. Опустившиеся голенища широких раструбов его, не по размеру сапог, хлопают по икрам. Весь расхристанный, бляха на пузе, без подворотничка, развалившаяся пилотка поперёк головы и грязный-прегрязный, явно из наряда по кухне. Генерал поперхнулся от такой сверхнаглости. Потом спокойно в микрофон:
– Товарищ солдат, ну-ка стойте… Подойдите к трибуне…
Мы тоже опешили, стали вертеть головами – не было таких слов в заученном наизусть ритуале развода. А боец, погружённый в своё безмятежное настроение, так и шурует, не обращая ни на кого внимания. И тут Дианов как рявкнет, то же самое, только так, что эхо, оттолкнувшись от казарм, отозвалось в сопках, а строй присел, но в отношении бойца результат остался, как и был. Тогда один из старших офицеров не выдержал, выбежал из строя, одёрнул бойца за руку и дал команду идти к трибуне. Тут до солдатика дошло – что-то не так, видно стало, что струхнул он изрядно. Подсеменив косолапо к трибуне в своём идиотском прикиде, он поправляя пилотку вытянулся и замер перед генералом. Тот долго, молча, с ужасающей ненавистью, буравил бойца тяжёлым взглядом. И, не разжимая зубов, голосом не обещавшим ничего хорошего ни бойцу стоящему перед ним, ни его командиру, выцедил:
– Вы откуда, товарищ солдат?
Боец сразу преобразился, расплылся в широченной улыбке и радостно отрапортовал:
– Из Молдавии, товарищ генерал!
Первый блин
Не тратя ни минуточки, встречаю выходной:
На одного три удочки, а рыбки – ни одной.
(В.Харитонов, “Субботний вечерок”)
В жизни всему уделяется место:
Рядом с добром уживается зло,
Если к другому уходит невеста,
То неизвестно, кому повезло…
(В.Войнович, перевод финской песни “Рулатэ”)
После окончания второго курса военного училища, во время летних каникул, в составе группы родственников, друзей и хороших знакомых с предприятия “Эталон”, где мой дедуля работал главным бухгалтером, я поехал на Капчагай – искусственное водохранилище на реке Или, в ста километрах от Алма-Аты. Ехали мы на нескольких легковых машинах и так случилось, что меня усадили в экипаж к совершенно незнакомым людям. Степенный глава семейства, сухой и поджарый дядя Гриша, восседал за рулём потрепанных бежевых “Жигулей”. На заднем сиденье разместились его пухленькая жена и, поблескивая глазками-вишенками, две скромняжки доченьки, одна лет этак 16-ти, а вторая 18-19-ти.
Дорога отличная – широченная автострада с разделительным газоном, отпуск только начинается, настроение на высоте! Всю дорогу мы о чём-то беззаботно болтали, шутили и смеялись. Во время разговора выяснилось, что старшая дочь не замужем, да и младшая пока без пары и по оценивающим взглядам дяди Гриши, по благожелательным репликам его супруги я догадался, что на ум им приходят какие-то мысли в данном направлении. И ещё, возникло смутное ощущение, что я не случайно оказался именно в этой машине… Среди прочего, мы заговорили про рыбалку и тут дядя Гриша признался, что ему скоро пятьдесят, а он ни разу в жизни на ней не был, но в тайне только об этом и мечтает. В моём арсенале имелось две удочки и с десяток закидушек, и я сказал, что знаю отличное местечко, на котором рыбачил несколько лет подряд и пообещал, что мы обязательно сходим туда вместе.
По приезду на заводскую зону отдыха, все семьи разместились, каждая в своём домике. Потом мы пообедали на общей кухне, сходили на пляж, а ближе к вечеру вдвоём с дядей Гришей взяли по удочке, отсыпали в старый носок привезённых с собой червей и отправились на рыбалку.
В тот год в Капчагае воды было почему-то больше, чем обычно, она поднялась почти на метр, затопив рощу карагача когда-то высаженного на берегу. Посреди этой рощи, в воду уходила внушительного диаметра труба и через каждые 150-200 метров, по её ходу, на земле были большие бетонные кубы с задвижными вентилями сверху. В связи с подъёмом воды куб, который и был “моим местом”, ранее на треть торчавший наружу, полностью ушёл в воду. Когда мы добрели до него, вода доходила до плеч, а когда забрались наверх, воды оказалось почти по колено. На поверхности, собственно, был только вентиль. Прицепив к нему полиэтиленовый пакет с перекусом и мелким, необходимым на рыбалке скарбом, приторочив к поясу второй, огромных размеров, в который намеревался складывать пойманную рыбу, я помог дяде Грише нацепить червя на крючок. Мы разместились в трёх шагах друг от друга, по разным углам куба. Определились с глубиной, забросили удочки и стали ждать. Через несколько минут у меня начало клевать. Одного за другим я вытащил пяток, размером с ладонь окуньков, чем сильно раззадорил своего нового товарища. Он начал бормотать о том, что вот и ему сейчас повезёт и он тоже обязательно что-нибудь да поймает. И тут вдруг у меня клюнуло так, что удочка выгнулась дугой и леску стремительно повело вбок. Я подсёк и выдернул небольшого сомика, грамм на 250-300. Глаза у дяди Гриши вылезли на лоб. Он испустил победный клич, подскочил ко мне, долго рассматривал и ощупывал сома, громко восхищаясь им и переживая, что всё одинаковое: удочки, крючки, червяки, глубина, а у него не клюёт.
– Ну всё – сказал он задиристо, – Теперь я отсюда не уйду, пока ни поймаю!
Между тем практически стемнело. Сверху и снизу, колыхаясь в лёгкоё ряби между деревьев, нас окружили звёзды. На ближайшей зоне отдыха начались танцы и Юрочка Антонов очень в тему голосил:
– Море, море, мир бездонный!
Прошло несколько минут, за которые я выдернул ещё парочку окушков и, наконец-то, у моего товарища тоже клюнуло! Удочку водило из стороны в сторону, леска белым бурунчиком рассекала воду. Дядя Гриша что-то кричал от волнения и, какое счастье, тоже выдернул из воды сома. Задрав удочку вверх, он никак не мог схватить его. Опасно раскачиваясь из стороны в сторону, рыба извивалась и прыгала на крючке. Я понял, что пора приходить на помощь, неровён час, сорвётся, кругом вода, ищи его потом…
Когда сома в очередной раз мотануло в мою сторону, я закричал:
– Дядя Гриша, дядя Гриша, давайте я вам помогу, наклоните ко мне удочку!
Ухватив сома, я снял его с крючка. Счастливый дядя Гриша опять придвинулся ко мне, опять стал рассматривать сома, отмечая, какие у него большие усы, и какой он толстый, и чёрный, и какое белое пузо, и главное – что он заметно больше первого. Восторгу и эйфории не было предела:
- Да, да, мне говорили, я знал, я понимал - как это классно! Но это, блин, такой кайф!! Нет, ты видел, как я его подсёк! Ты видел?! А как он водил... туда-сюда, туда-сюда, как вырывался! А я, блин, подсёк!! Класс! Здорово у меня получилось! Какой я, блин, дурак, что раньше не рыбачил! Ну всё...! Теперь вся рыба моя!!!
Переполненный счастьем и предвкушением новых побед он вернулся на место и начал с энтузиазмом менять червя. В это время я почувствовал, что у меня начало клевать. Разведя складки полиэтилена левой рукой, держа удочку под мышкой, я правой, глядя на едва виднеющийся поплавок, сунул рыбу, как мне казалось, внутрь пакета и вдруг слышу характерное:
– “Буль!”…
Я похолодел. Что теперь делать, как сказать мне этому замечательному человеку, что я натворил? Хорошо, что уже темно. Дядя Гриша, вроде бы ничего не заметил. Ладно, думаю, когда рыбалку закончим, у нас будет много рыбы, он и не поймёт… А вместо упущенного сома я выберу самого большого и скажу, что это он и есть. Мой товарищ, насмерть запытав червя, распрямился, забросил удочку и вдруг, со счастливейшей, безмятежной улыбкой, спрашивает:
– А что это там булькнуло?
Я растерялся и вместо того, что бы соврать что-нибудь на ходу, совершенно не представляя последствий, стал объяснять, что подвели складки на пакете и я, думая, что кладу рыбу внутрь, случайно сунул её снаружи.
– Что?!!! Ты упустил мою рыбу?!!! Моего сома?!! ТЫ ЕГО ОТПУСТИЛ?!!! МОЕГО СОМА?!!
Вопросы задавались по нарастающей, как рёв запускаемого реактивного двигателя. Он не верил своим ушам.
– Ты упустил его?!! Нет, блин, я не понял, ты что, правда, его отпустил?!! Моего сома!!?? Как?!! Как ты мог?!! Да какого, блин, хрена я сюда припёрся?!! Да я никогда в жизни ни на какую рыбалку не ходил и жил нормально!! А он взял и выпустил мою ПЕРВУЮ, БЛИН, В ЖИЗНИ рыбу!!
– Дядя Гриша, дядя Гриша, извините, пожалуйста, ну это же совершенно случайно получилось! Здесь же неудобно, видите, какие глубокие складки. Да не переживайте Вы так, мы сейчас ещё поймаем. Можете моего сома себе забрать!
– Отпустил мою рыбу!! Моего сома!! – В сердцах орал он, – Да ты его, блин, специально отпустил, потому, что он больше!! Да пошёл ты на…
Хрясь удочку о колено! Хлесь её об воду! Прыг с куба!! И побрёл в сторону берега. Из темноты, постепенно затихая, неслось:
– И на хрена я, блин, сюда тащился, да век этой дурацкой рыбалки не видать!! Будущий, блин, офицер, защитник, блин, Родины, внук, блин, главного бухгалтера! Специально выпустил моего сома! Руки, блин, дырявые, мозгов нет! Хемингуэй хренов, да пошёл он… Да что бы я ещё, блин, хоть раз…
Утром следующего дня дядя Гриша, не здороваясь и не глядя в мою сторону, демонстративно загрузил своих домочадцев в “Жигули” и больше никого, из этого замечательного семейства, я никогда в жизни не видел…
– Прищурившись от света фонарей, направив на китайца
жёлтый палец – Скажите, Вы еврей? Спросил еврей.
– Я не еврей – сказал китаец – Я китаец!
(Н.Сагаловский, “Еврейская баллада”)
Иногда, во время проведения всесоюзного призыва, мы заступали в наряд на Краевой сборочный пункт, сокращённо КСП. О-о! это был любимейший наряд – обязанности не строгие, далеко от командиров, но зато можно было наесться от пуза чего-нибудь домашненького и выспаться. А некоторые, понаглее, как потом я случайно узнал, вообще… умудрялись бухнуть и даже денег заработать.
Однажды, заступив в такой наряд, нас встретил и расставлял по местам службы какой-то капитан из войск, которого мы потом никогда в жизни больше не видели. Был он “метр с кепкой на коньках”, какой-то весь мятый и с жуткого бодуна. Построив нас в одну шеренгу, он начал распределять по местам службы. Вышло так, что я в этом строю стоял последним, все обязанности распределились, а я оказался как бы лишним. В душе я возликовал – наверно можно будет целый день прошланговать, изображая какую-нибудь малозаметную деятельность, типа посыльного. Но не тут-то было… Измерив меня оценивающим взглядом, он на секунду задумался… и вдруг его осенила гениальная военная мысль:
– А Вы, товарищ курсант, будете проводить с призывниками строевую подготовку! Значит так, сейчас берёте тридцать новобранцев, строите их здесь, на плацу и занимаетесь. Через час берёте следующие тридцать человек, и так далее. Я буду поблизости, буду наблюдать, как Вы проводите занятия.
От такой перспективы я лишился дара речи… Чрезвычайно довольный своей находчивостью, он ещё раз оглядел меня:
– А как Вас зовут?
До сих пор не знаю, что меня сподвигло, но вдруг, ни с того, ни с сего, я брякнул нечто залихватское, созвучно своего имени, на прибалтийский манер:
– Вольдемар, товарищ капитан!
У капитана уважительно округлились глаза:
– Очень хорошо, курсант Вольдемар, приступайте!
Построив первые 30 человек, я начал занятия. Капитан некоторое время побродил по плацу, проверил все назначенные им службы, подошёл ко мне и даже похвалил за методику. Но его собутыльники, такие же “покупатели” из войск, уже заждались его в служебном помещении КСП. Водки, солёных огурцов и колбасы, отобранных у новобранцев, у них было больше, чем во всех магазинах города вместе взятых. Выждав некоторое время после его ухода, я простодушно спросил у призывников, хотят ли они продолжать занятия. Желающих, понятно, не оказалось. Тогда я дал им команду слинять “по тихому” и сам затерялся на просторах КСП. Периодически, в течение всего дня, поддатый капитан угрюмо выходил на плац, выпучив глаза и дыша перегаром, он строго спрашивал у других курсантов, куда подевался Вольдемар.
Под вечер за нами приехал сам (!!) командир роты капитан Беляков, которого за его нестандартный нос и такой же нюх, на всяческие нарушения, прозвали Шнобель. И вот картина: на плацу стоят два капитана. Один – кривой недомерок, с трудом удерживающий вертикальное положение, весь мятый, небритый, серый с лица, с лиловыми мешками под глазами и с водочным шлейфом. Второй – под два метра, холёный, лощёный, в отутюженных, горящих на закатном солнце сапогах, весь “с иголочки”, заложив руки за спину, раздражительно раскачиваясь, перенося вес с пяток на носки и обратно, с надменным выражением холодной, искренне-бесконечной неприязни на лице.
Мятый капитан заплетающимся языком сообщает, как плохо буквально все курсанты несли службу в течение дня и в конце, с особой проницательностью заглядывая Белякову в глаза, докладывает:
– А курсант Вольдемар, вообще самоустранился от исполнения обязанностей, и целый день прятался от меня, я даже не знаю, где он теперь. Ротного слегка перекосило:
– Фамилия!!?
– Что фамилия? Какая фамилия? Да откуда я знаю? Зовут его Вольдемар…
Шнобель, который был с нами с первого дня службы, точно знал, что такого курсанта у него нет. Он молча повернулся и пошёл к выходу, брезгливо подёргивая плечами и головой от ужаса и мерзости осознания того, какие придурки, оказывается, могут служить в линейных войсках…
Особенности национального мышления
– Пошли мы раз с другом в лес, за земляникой,
залезли на крышу и начали шифер сбрасывать…
(Из рассказа знакомого мальчишки)
Теперь позвольте пару слов без протокола.
Чему нас учит (так сказать) семья и школа?
Что жизнь сама таких накажет строго,
Тут мы согласны, скажи, Серега!
(В.Высоцкий, “Милицейский протокол”)
В погожий, свободный от службы весенний денёк, когда сразу после перехода на летнюю форму одежды наступают сибирские морозы, мы с другом и соседом по подъезду Владимиром Никконевым, шатались по городу N. Зашли в продовольственный магазин, недалеко от ж.д. вокзала, что-то там купили и вышли на улицу. Товарищу захотелось покурить. Между стеклянной витриной и гостеприимно распахнутой стеклянной же дверью, образовался безветренный уголок, где мы и пристроились.
Стоим на солнышке, добродушно балагурим между собой и наблюдаем, как по ступенькам с другой стороны, ближе к углу магазина, поднимается веснушчатый пацан в драном пальтишке, неопределённого цвета штанах, заправленных в загнутые резиновые сапоги, в лихо заломленной шапке с торчащим рыжим чубом и папиросиной в зубах, по виду лет этак одиннадцати или двенадцати. Ловко сплёвывая через дырку, образованную отломленной половиной переднего зуба он беззаботно, с какой-то наглецой, глазел по сторонам, не замечая нас.
Докурив, шкет повернулся к стоящей рядом переполненной урне, щёлкнул в неё бычок, промахнулся, плюнул следом и уже повернулся было, но вдруг остановился, что-то соображая. Быстро оглянувшись по сторонам и никого не заметив, он сделал шаг к урне и с размаху наподдал её ногой… Та грохнулась на бетон крыльца, вывалив веером сгоревшие спички, окурки, бутылки и обёртки от мороженого. Со счастливым выражением, оскаблившись и довольно крякнув, оболтус развернулся, чтобы свалить по тихому, но не тут-то было...
Моему другу, видимо, ещё более правильно воспитанному, чем я, это сильно не понравилось. Он выскочил из нашего укрытия и, сделав несколько широких шагов, опустил руку на плечо мальчишки. Тот изрядно струхнул и рванулся в сторону, но рука у Володьки была железная – КМС по фехтованию на шпагах, это вам не крестиком вышивать… Выражение лица “головной боли” Детской комнаты милиции мгновенно сменилось с нагловато-шкодливого на туповато-раскаивающееся.
– Молодой человек, Вы зачем это сделали? … Я Вас спрашиваю, почему Вы так поступили? – тактично и строго, по офицерски, вопрошал мой товарищ. Шкет, проглотив язык, тупо рассматривал носки сапог. Владимир раз за разом повторял свои вопросы, встряхивая оболтуса за плечо, но тот упорно отмалчивался.
– Ну-у… – угрожающе произнёс мой друг, тряхнув его так, что шапка съехала набок.
“Молодой человек”, кося глазами в сторону, что-то, как мне показалось, виновато промямлил. Одной рукой Владимир отвёл его от себя, а другой врезал хорошего “леща”. Пацан отлетел к ступенькам, кубарем скатился вниз, в два прыжка пересёк дорогу и скрылся в подворотне напротив.
Когда сосед подошёл, его душил смех, он еле сдерживался.
– Чего он тебе такого сказал?
Но товарищ не мог ответить, его конкретно трясло. Меня раздирало любопытство.
– Так что он сказал?
– Он сказал…он сказал… Володя вытер слёзы.
– Я хотел заставить собрать и спрашиваю – У Вас есть хоть сколь-нибудь разумное объяснение своему поступку? Почему Вы урну ударили ногой? А он так с вызовом:
– А ху. ли она?
Продолжение: