Не родись красивой 26
Евгений Осипов открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Не ожидал он такого — ни он, ни его сыновья. Федька, покраснев до самых ушей, стоял, опустив глаза, — стыд накрыл его с головы до пят. Ему казалось: раз Маринка ни с кем не гуляла, то и отказу её нет причин. А вот — оказалось иначе.
Пётр откашлялся, развёл руками:
— Ну, уж не обессудьте, люди добрые. Решение — сами слышали.
Евгений поднялся первым — медленно, будто свело спину. За ним встал Васька. Поклонились хозяевам — коротко, напряжённо — и вышли. Дверь, скрипнув, закрылась за ними, оставив в избе тяжёлый след неловкости.
Нюра поспешила проводить гостей, а когда вернулась, в её глазах стояла досада.
— Да чем тебе Федька плох? — заговорила она, взглянув на дочь. — Работящий, ровный… Высокий, видный! Любая бы за счастье сочла.
— Ничем он мне не плох, — так же спокойно повторила Маринка. — Просто… не нравится.
— Чем же не нравится-то? — не отставала Нюра.
— Мам, — тяжело вздохнула девушка, — ну не нравится и всё.
В голосе не было ни капли каприза — одна только усталость от разговора, который она не хотела продолжать.
Нюра всплеснула руками:
— Вот останешься в старых девах! Не больно-то кто спешит свататься.
Пётр тихо покачал головой:
— Ладно тебе, мать… Не дави. Будут ещё женихи. Федька хоть и небогат, но парень добротный… однако воля девичья — первое дело.
— Да какое там небогат, — тут же бросила жена, — ты сам теперь такой же. С одной коровёнкой остался.
Пётр нахмурился, но не ответил — слишком свежа была боль утраты, и жена, сама того не желая, попала пальцем в самое сердечное.
Маринка же отвела взгляд, чувствуя, как по телу проходит тихая, почти невидимая дрожь. Она знала, что делает больно родителям. Знала, что отказ её кажется им упрямством. Но сердце её было не там — оно давно уже жило рядом с другим человеком, и никакие доводы тут не могли помочь.
Маринка молчала, а мать всё не унималась — в голосе её стояли и досада, и какая-то печальная забота:
— Зря ты, доча, парню отказала, — говорила Нюра, пристально глядя на неё поверх лампады. — Женька сам работящий, домовитый. И сын его такой же. С Федькой бы не пропала… Верная была бы жизнь.
Слова эти ложились на Маринку тяжелым грузом. Возражать она не стала — не было ни сил, ни охоты. Она лишь тихо поднялась из-за стола, пошла в свою горенку и закрыла за собой дверь.
Там было сумрачно и тихо. Лампадка у образов мерцала едва заметным огоньком, и Маринка села на кровать, сложив руки на коленях. В груди висел тяжелый груз — давил, дрожал, не давал дышать.
Она вспомнила тот давний разговор — как Кондрат, не глядя на неё, сказал насмешливо и отрывисто:
«Если кто свататься придёт — так выходи».
Тогда эти слова её обожгли. Она ушла от него, едва сдержав слёзы, а ночью плакала в подушку — от обиды, от того, что он так легко, будто чужую девку, отпускает её. И сейчас, после Федькиного сватовства, тоже ныло сердце.
Маринка подошла к окну. За стеклом была тёмень, глубокая, как омут. В ней мерцали редкие звёзды — холодные, колючие. Девушка смотрела в эту черноту, как в далёкую дорогу, ведущую туда, где скрыта судьба.
— Нет, Кондратушка… — прошептала она одними губами, будто боялась, что стены услышат. — Будешь ты мой. Не люблю я никого, кроме тебя. А за тобой… хоть в огонь, хоть в воду.
Голос её дрогнул, но глаза оставались твёрдыми. Решимость набирала силу, светлая и крепкая.
Она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. Ночь укутывала избу, Маринка лежала, смотрела в темноту и всё шептала — совсем беззвучно, словно молилась:
«Будешь ты мой… пусть через слёзы, пусть через боль. Никому тебя не отдам».
С этими словами уснула.
Новость о Маринкином отказе разошлась по деревне так быстро, будто её подхватил тёплый весенний ветер и понёс по всем дворам, перелетая через изгороди, огороды, амбары. Утром у колодца об этом шептались бабы, вечером у кузни — мужики. Молодёжь же обсуждала самое жаркое: чего Маринка Федькой побрезговала, и кто ей тогда нужен?
Весна вступала в свои права. Снег, едва державшийся в тени, таял на глазах. К полудню воздух становился мягким, теплым, ласковым и на пригорке за деревней, где земля быстрее всего подсыхала, уже по вечерам собиралась молодёжь.
Федька не показывался. В душе держал обиду.
Маринка пару дней на пригорок тоже не ходила. Она знала, что девки будут спрашивать про Федьку и про того, из-за кого она хорошему парню отказала.
А что она могла сказать? Что сердце её принадлежит Кондрату? Что ждёт она вовсе не женихов, а одного-единственного взгляда — прямого, ясного, как прежде? Что от мысли о нём у неё в груди становится тесно?
Кондрат на гулянках появлялся редко, и ненадолго, будто приходил по делу. Молодёжь его принимала — юноши и девушки его уважали, кивали, звали к костру — он подходил, разговаривал, смеялся и уходил.
В один из дней появилась Ольга — та самая городская родственница Мироновых, о которой вся деревня уже перешёптывалась не первый месяц. Её появление будто взбудоражило всех, хотя вслух никто не сказал ни слова. Парни, даже те, кто пытался держаться с равнодушным видом, всё равно украдкой посматривали в её сторону. Была в этой девушке какая-то красота, чистота и мягкость. Тонкое белое лицо, ясные глаза, робкие движения, от которых почему-то становилось тепло.
Наташка Орехина взяла Ольгу под своё крыло — была рядом, что-то ей рассказывала, подбадривала, со всеми знакомила. Ольга слушала, кивала, улыбалась тихо, но всё равно держалась чуть поодаль. Все знали, что девка долго болела, говорят — чуть ли не с того света вытянули, но здесь, на чистом воздухе, поправилась, окрепла и даже зарумянилась.
Чуть поодаль от девчонок держался Колька. Он и не скрывал, что пришёл, чтобы присматривать за Ольгой, — так, по крайней мере, говорили другие. Если бы не то, что он ей родственник, любой решил бы, что парень увлёкся девушкой не на шутку. Стоял рядом, опекал, защищал. Ольга чувствовала его заботу и в ответ смотрела благодарно.
Кондрат не появлялся. Маринка при виде его родственницы решила, что судьба едва ли не сама подталкивает её к нужному шагу. Если Кондрата рядом нет, а Олька стоит тихая, стеснительная, беззащитная… что ж, не грех подойти, познакомиться, да и… может быть, наладить с ней отношения. Через Ольку можно приблизиться к самому Кондрату.
Маринка медленно подошла, поправила на плече косу, будто невзначай, и негромко сказала:
— Оля, здорово. Я – Маринка, постою с вами.
Ольга подняла глаза — тихо, вежливо, словно удивляясь, что к ней вообще обращаются. В её взгляде была робость, но и готовность к доброму слову.
Наташка только улыбнулась:
— Да стой, чего не стоять? Мы тут со всеми знакомимся.
С тех пор Маринка не упускала случая быть рядом.
— Хочешь, я завтра за тобой зайду, когда пойдём на колхозные работы? — однажды предложила Маринка.
Ольга растерянно пожала плечами и перевела взгляд на Николая, словно советовалась. Её глаза были испуганно-растерянными, точно она боялась дать лишнее слово или обещание.
Колька, заметив этот взгляд, выпрямился.
— Да она вроде с Наташкой ходит.
— Так и я с Наташкой, — живо вставила Маринка. Она слегка улыбнулась, но в улыбке чувствовалась твёрдость: отступать она не собиралась. — Мы все вместе можем. Так даже веселее.
Наташка хмыкнула, поправила платок:
— Завтра толпа будет — не разберёшь, кто с кем. Собирают всех. Вроде на сев хотят выезжать.
Николай со знанием дела включился в разговор.
— Выезжаем, — произнёс он. — Теперь всем миром будем дела делать. Колхоз всё-таки. Там всем дел хватит, — он посмотрел на Олю чуть мягче.
Ольга кивнула — тихо, задумчиво. Она понимала: отказать Маринке — значит обидеть без причины. Согласиться — значит идти туда, куда ей страшно, к тем людям, к которым она всё ещё не привыкла. И всё же теперь она стояла между двумя мирами: давним, в котором была барыней, и новым, в котором была просто девчонкой среди других, ничем не выделяющейся, кроме своей неловкой стеснительности.
Маринка, уловив её колебание, чуть придвинулась ближе:
— Ты не бойся, Оль. Мы рядом будем. Оно как-то веселее, когда вместе.
Наутро, едва солнце поднялось над крышами, народ потянулся к конторе. Степан Михайлович уже давал распоряжения, кто где будет работать. Почти все мужики отправлялись в поле – пахать, сеять. Девки оставались грузить мешки с зерном на телеги. Их нужно было таскать из амбаров, отправлять в поле.
Маринка, Наташка и Олька держались вместе. Маринка двигалась быстро, уверенно. Вместе с Наташкой они тянули мешки со сноровкой. Ольга же держалась неловко: то хваталась за мешок не там, то спотыкалась на неровной земле, на щеках у неё выступал румянец — то ли от непривычной работы, то ли от смущения.
Николай возил эти мешки в поле. Стоило Кольке подъехать, как Олька выпрямлялась и пыталась не отставать от девчонок.
Коля подгонял лошадёнку, слезал с телеги и быстро подходил к девчонкам:
— Девки, давайте, я подсоблю!
Не дожидаясь ответа, он подхватывал тяжёлый мешок и легко взваливал на телегу. Работницы ухмылялись, переглядывались:
— Гляди-ка, как торопится к своей городской!
— Ох и шустрый стал!
Кто-то даже усмехнулся:
— Вот что значит родная кровь — к своим тянет.
Ольга вся вспыхнула. Она слышала каждое слово, и ей казалось, что эти шутки слышит весь мир. Но вместе с тем сердце у неё сладко ёкало — от того, что Николай так старался быть рядом, так заботливо ловил её взгляд, так боялся, что она не удержит мешок или поранит руки.
Имя «городская» приклеилось к ней само собой. Девчонки сначала произносили его вполголоса, потом громче — не со зла, скорее так было понятнее и оправдывало неловкость неумелой работницы. В ней было что-то иное: походка мягче, движения осторожнее, кожа белее, чем у деревенских; и даже когда она молчала, в молчании этом чувствовалось не упрямство, а воспитанная деликатность, какая-то неведомая им стеснительность.
Но работала Ольга честно, без притворства, и это невольно вызывало уважение.