ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЦЕНА ТРОНА
1762 – 1764
Первые недели царствования были похожи на непрерывный, ослепительный карнавал, где Екатерина играла главную роль в спектакле, режиссёром которого стала сама. Она жаловала чины, раздавала награды, миловала, осыпала милостями. Двор, ещё вчера пресмыкавшийся перед Петром, теперь ловил каждое её слово, каждый жест. Орловы, особенно Григорий, купались в лучах славы. Они были героями переворота, братьями-богатырями, поставившими женщину на трон. И Григорий ждал своей награды. Не орденов и не денег.
Он ждал места рядом. Не как фаворита — этот статус был ему дан по умолчанию. Он ждал места супруга. Императора-консорта.
Однажды вечером, когда в новых, невероятно просторных покоях императрицы в Зимнем дворце наконец воцарилась тишина, он заговорил об этом. Они были в её кабинете, заваленном бумагами — проектами реформ, донесениями, прошениями.
«Катя, — он назвал её так впервые с момента переворота, подойдя сзади и обняв за плечи. — Теперь всё наше. Всё, как мы и хотели».
Она не отстранилась, но её тело напряглось. «Ничего не «наше», Гриша. Теперь всё — России. Я принадлежу ей».
«А я? — он заставил её повернуться к себе. В его глазах горела страсть, обидчивая гордость и требование. — Я что, зря рисковал головой? Для того, чтобы стоять за твоим креслом, как верный пёс? Солдаты спрашивают. Двор шепчется. Нужно узаконить. Дать трону прочность».
Она смотрела на его прекрасное, дерзкое лицо. Этот человек был её скалой, её силой, её самой страстной страстью. Но трон… трон был другим измерением.
«Ты хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж? Чтобы сделала тебя императором?»
«Хотя бы официальным супругом. Чтобы все знали».
«Знают и так. — Она освободилась из его объятий и отошла к камину. — Григорий, пойми. Если я выйду за тебя, это будет не брак. Это будет катастрофа. Ты — герой гвардии, но для старой аристократии, для Синода, для Европы ты — выскочка. Солдатская косточка. Они примут тебя как фаворита, но никогда — как государя. Это вызовет раскол там, где сейчас хоть какое-то единство. Петра свергли не ради нового мужа на троне. Его свергли ради меня».
«Так что же я? Орудие? Средство? — его голос зазвучал глухо, с обидой. — Использовали и отодвинули?»
«Ты — моя опора! — воскликнула она, и в её голосе впервые прозвучали ноты отчаяния. — Ты — человек, которому я могу доверять в этом змеином клубке! Но корона… она не делится. Её можно только нести одной. Или она раздавит обоих».
Он не ответил. Он смотрел на неё, и в его взгляде впервые появилось холодное, страшное понимание. Пропасть. Та самая пропасть, что отделяет любовника от монарха. Подданного от самодержицы. Он повернулся и ушёл, не сказав ни слова. Хлопнула дверь.
Екатерина закрыла глаза. Боль от этой ссоры была острее, чем страх в ночь переворота. Она оттолкнула единственного человека, который любил её не как императрицу, а как женщину. Ради короны. Ради этой холодной, золочёной машины власти.
Но времени на раскаяние не было. На столе лежало донесение из Ропши, где под арестом содержался низложенный Пётр III. Он был мёртв. «От геморроидальных колик», — гласила официальная бумага, подписанная Алексеем Орловым. Его письмо, приложенное к донесению, было ужаснее: «Матушка! Как нам быть? Случилось непредвиденное… Он затеял драку за обедом… мы не стерпели… сам не свой помер…»
Она прочла эти строки и долго сидела, глядя в одну точку. Виновен ли Алексей? Виновен ли Григорий, знавший о настроениях брата? Виновна ли она сама, отправив его под стражу к этим людям? Теперь на её руки, и без того запятнанные изменой мужу, ложилась кровь. Кровь законного, пусть и ненавистного, императора.
Она сожгла письмо Алексея в том же камине. Пепел лег на поленья серым снегом. Она приказала объявить о смерти от болезни. Она надела траур. И внутри себя произнесла последнее прощание не только с Петром, но и с той частью своей души, что ещё надеялась на чистоту пути.
Править оказалось невыносимо тяжело. Казна пуста. Армия недовольна задержкой жалования. Крестьяне бунтовали. В Европе её называли узурпаторшей. А тут ещё «дело Мировича» — попытка освободить из Шлиссельбургской крепости другого узника, Ивана Антоновича, законного, но забытого всеми императора. При штурме каземата несчастный юноша был убит охраной. Ещё одна смерть. Ещё один грех на её совести.
Она работала по восемнадцать часов в сутки. Читала доклады, писала указы, вела переписку с Вольтером и Дидро, создавая образ «просвещённой монархини». Но ночами её мучила бессонница. Она вставала и бродила по бесконечным анфиладам дворца, останавливаясь у портрета Петра Великого.
«Дедушка, — шептала она ему, — как ты нёс эту ношу? Как не сломаться?»
Однажды в такую ночь она забрела в бывшие покои Елизаветы Петровны, теперь запертые. Комната была затянута белыми чехлами, как саван. В луче луны она увидела своё отражение в огромном, пыльном зеркале. Бледное лицо, тени под глазами, в которых горел неугасимый, усталый огонь. На ней был простой ночной пеньюар. Ни короны, ни бриллиантов. Просто женщина, измотанная до предела.
И тогда она поняла. Сломаться нельзя. Потому что за неё уже сломались и умерли другие. Потому что если она упадёт, страна сорвётся в хаos, который она сама и выпустила на волю, совершив переворот. Теперь она была обязана доказать, что этот грех, эта кровь были не напрасны. Что она может быть лучше. Мудрее. Сильнее.
Она вернулась в кабинет, села за стол и снова взяла перо. Она начала черновик «Наказа» Уложенной комиссии — свода законов, основанных на идеях просвещения. Каждое слово было попыткой искупить вину. Попыткой создать справедливость из хаоса, который она сама породила.
На рассвете, когда служанка принесла чай, она нашла императрицу спящей за столом, щекой прижавшейся к исписанным листам. На пергаменте, рядом с чернилами, лежала едва заметная слеза, растёкшаяся синим пятнышком. Не императрица плакала. Плакала уставшая женщина по имени Екатерина, хоронившая последние иллюзии и принимавшая на свои плечи всю тяжесть одинокого величия.
Утром она проснулась, выпрямилась, смахнула со лба непокорную прядь и позвала секретаря. Лицо её было спокойным, властным, непроницаемым.
«Позовите ко мне графа Панина. И принесите последние донесения из Малороссии. И… — она на секунду заколебалась, — передайте графу Орлову, чтобы явился после обеда. По служебным вопросам».
Она выбрала долг. И теперь должна была научиться жить с его ледяным весом на сердце.