ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ТЮРЬМА ИЗ БАРХАТА И ЗОЛОТА
1745 – 1754
Брак был заключен. Пышная церемония в Казанском соборе, грохот пушек, ликующие толпы — всё это слилось для Екатерины в один оглушительный, бессмысленный гул. Она выполняла свою роль: улыбалась, кланялась, сияла в бриллиантах, подаренных императрицей. А ночью, в общих покоях, её ждал Пётр Фёдорович, великий князь, её муж.
Он вошёл, пахнущий вином и порохом от фейерверка, смотрел на неё тусклым, равнодушным взглядом.
«Ну вот и всё, — пробормотал он. — Обязанность исполнена. Теперь не мешай».
С этого начались их «супружеские отношения». Они жили под одной крышей, но в параллельных мирах. Его мир был заставлен игрушечными солдатиками, куклами для кукольного театра, чертежами крепостей и прусскими мундирами. Её мир сузился до покоев, похожих на изящную тюрьму: будуар, библиотека, маленькая молельня.
Елизавета Петровна, добившись династического союза, потеряла к племяннице всякий интерес, кроме одного — производства наследника. Каждый месяц ко двору являлся лейб-медик и с бесстрастным видом задавал унизительные вопросы. Екатерина молчала, сжимая руки так, что ногти впивались в ладони. Пётр же, чувствуя себя героем, вёл разгульную жизнь, а свои супружеские «неудачи» компенсировал насмешками над женой при всей челяди.
Тюрьма была не только моральной. Это была тюрьма под присмотром. Фаворит императрицы, камергер Иван Шувалов, был милостив, но его сеть шпионов опутывала весь дворец. Фрейлина Мария Жукова, приставленная к Екатерине, была глазами и ушами императрицы. Каждая книга, взятая в библиотеке, каждая случайная встреча в саду — всё докладывалось.
Единственным спасением стал мир идей. Через Ададурова, а потом и через нового, молодого дипломата графа Никиту Панина, к ней стали попадать запретные книги. Монтескьё «О духе законов». Вольтер. Труды английских философов о праве и управлении. Она читала запоем, по ночам, пряча тома под матрас. Эти книги говорили с ней о справедливости, разуме, долге государя перед народом. Они стали откровением. В них она находила оправдание своему существованию — не как несчастной жены, а как личности, чей ум может быть востребован.
Однажды ночью, когда завывала вьюга, а в камине догорали угли, она писала в своём тайном дневнике, который вела по-французски, шифруя особо опасные мысли:
«Что такое Россия? Огромное, спящее тело. Им правят не законы, а прихоти одного человека и интриги сотни других. Но в этих книгах… я вижу иной путь. Государство как машина, где каждая шестерёнка знает своё место и работает на общее благо. Возможно ли это здесь? Или я просто лелею глупые мечты в своей золотой клетке?»
Клетка, однако, иногда давала трещину. Через Панина, человека умного, осторожного и видевшего в Петре катастрофу для России, она познакомилась с братьями Орловыми. Неофициально, конечно. Случайная встреча в картинной галерее, где она в одиночестве рассматривала полотна, а он стоял в дверях, якобы охраняя покой.
Григорий Орлов был уже не тем дерзким офицером из сада. Он был героем Семилетней войны, вернувшимся с наградами и славой. Слава эта была грубой, солдатской, и оттого ещё более притягательной на фоне утончённой гнилости двора. На его виске была свежая шрама — память о битве при Цорндорфе.
«Ваше высочество изволили задуматься о судьбах родины?» — спросил он, глядя на картину с изображением Петра I на поле Полтавской битвы.
Екатерина не испугалась. Она поняла, что с ним бесполезно играть в придворные игры.
«Скорее, о судьбах тех, кем правят. Полтава была славой. А что видят солдаты сейчас? Муштру по прусскому образцу и презрение государя ко всему русскому».
Орлов присвистнул, тихо, почти неслышно.
«Прямо говорите. Это опасно».
«Правда всегда опасна. Вы же сами говорили — тот язык не лжёт».
Он шагнул ближе. Теперь она чувствовала запах — кожы, конского пота, какой-то простой, здоровой мужской силы.
«Солдаты это видят. Им это не нравится. Они помнят славу. Им нужен вождь, который эту славу вернёт, а не будет вылизывать сапоги прусскому королю».
В его словах не было намёка на измену. Была констатация факта. Но между строк читалось всё. Он смотрел на неё не как на несчастную жену, а как на возможный центр силы. Как на знамя.
«Я всего лишь женщина, граф», — сказала она, опуская глаза.
«Россией уже правила одна женщина, — тихо ответил он. — И правила славно. А вы… вы учитесь. Это видно».
После той встречи в ней что-то изменилось. Страх не исчез, но он приобрёл иной вкус — вкус риска, вкус большого замысла. Она поняла, что её одиночество — не приговор. Оно — условие для отбора. К ней начинали тянуться те, кто был силён, умен и не боялся. Орловы. Панин. Потом появился и молодой, пылкий князь Дашков.
Но самой страшной стала другая близость. Физическая. От Петра, после долгих месяцев насмешек и пренебрежения, потребовали исполнить супружеский долг. Императрица ждала наследника. Это было холодное, постыдное, отвратительное насилие. Екатерина лежала, глядя в балдахин кровати, стиснув зубы, думая о далёких звёздах за окном, о строчках Вольтера, о чём угодно, только не о происходящем. После он заснул, храпя. Она встала, подошла к умывальнику и отмывалась, пока кожа не стала красной и болезненной. В ту ночь в дневнике появилась единственная фраза: «Сегодня я умерла. Родилась та, которая выживет любой ценой».
Наступила беременность. Императрица сменила гнев на милость. Екатерину окружили заботой, но это была забота тюремщика, охраняющего ценный залог. Всё, что она ела, носила, читала — всё контролировалось. Роды были долгими и мучительными. А когда наконец раздался крик младенца — мальчика, названного Павлом, — его сразу же, не дав матери даже как следует разглядеть, унесли в покои императрицы. Елизавета Петровна объявила, что будет воспитывать наследника сама.
Лежа в постели, обессиленная, с пустотой вместо живота и с ещё большей пустотой в душе, Екатерина не плакала. Она смотрела в потолок сухими, горящими глазами. Боль от потери ребёнка была острой, животной. Но ещё острее было другое чувство — ясное, холодное понимание.
Её использовали. Как инкубатор. И теперь, исполнив свою функцию, она стала ещё более ненужной. Петр мог окончательно отвернуться, императрица — сослать в монастырь, чтобы не мешала воспитанию «её» сына.
В дверь постучали. Вошла горничная с бульоном. Это была не Арина (ту уже давно удалили), а другая, молодая.
«Ваше высочество… кушайте, ради Бога… силы нужны», — пробормотала девушка, ставя поднос.
Екатерина взглянула на неё. Простое, испуганное лицо. Чужое. Как всё здесь.
«Спасибо, — голос её звучал хрипло, но твёрдо. — Оставь. И… никому не говори, что я не плакала».
Девушка испуганно кивнула и выскользнула.
Екатерина медленно поднялась на локте. Она отпила глоток холодного бульона. Потом откинулась на подушки. Ветер гулял в печной трубе, напоминая о бескрайних просторах за стенами дворца. О той самой России, которую она поклялась полюбить.
Любовь эта теперь горчила ненавистью. Ненавистью к несправедливости, к унижению, к этой системе, превращающей людей в вещи. Но ненависть — плохой советчик. Её нужно было остудить. Превратить в расчёт.
Она закрыла глаза. Перед ней вставали образы: насмешливое лицо Петра, холодные глаза Елизаветы, шрам на виске Орлова, умный, оценивающий взгляд Панина. И далёкие, недостижимые строки «Общественного договора» Руссо, который она ещё не читала, но уже жаждала прочесть.
«Хорошо, — прошептала она в полутьму. — Вы отняли у меня всё. Ребёнка. Достоинство. Будущее. Вы оставили мне только ум и волю. Этого… этого будет достаточно».
Золотая тюрьма не сломала её. Она закалила. Теперь узница знала не только свои слабости, но и слабости тюремщиков. И тихо, не спеша, начала пилить прутья своей клетки. Не для побега. Для того, чтобы однажды взять всю тюрьму под свой контроль.