Внутри конверта был один лист бумаги. Почерк Дмитрия был неровным, словно он писал быстро, или рука дрожала.
Аня, я не знаю, с чего начать. Наверное, слова «прости» будет мало. Его вообще не хватит, чтобы перекрыть то, что я сделал. Я узнал правду. Карина призналась. Я знаю, что Маша — моя дочь. Я знаю, что ты была мне верна. Я идиот. Самоуверенный, слепой идиот, который сломал свою жизнь своими же руками. Я выгнал Карину. Я один.
В этом доме теперь невыносимо тихо. Я захожу в детскую, вижу пустую кроватку и мне хочется выть. Я слышу твой голос в каждой комнате. Аня, я знаю, что не имею права просить. Но я прошу, вернись. Или хотя бы позволь мне увидеть дочь. Я сделаю всё. Любые деньги, любые условия. Я куплю тебе клинику, дом, всё, что захочешь. Я буду ползать на коленях, если надо.
Я умираю без вас. Спаси меня. Твой, если позволишь, Дима.
Анна дочитала.
Она ждала, что сердце ёкнет. Что нахлынут воспоминания, жалость, боль. Что захочется плакать. Но внутри была тишина. Она вспомнила, как стояла на морозе с ребёнком. Как Дмитрий требовал снять серьги, как он швырнул икону в снег. Эти воспоминания, как старая киноплёнка. Тот человек, которого она любила, умер в ту ночь на крыльце. А этот, который писал письмо, был ей чужим. Чужим несчастным человеком, который думал, что всё можно купить и всё можно исправить деньгами. Во двор вошел Иван. Увидел конверт, не стал спрашивать, просто сел рядом, положил тяжелую ладонь на стол.
- От него? — спросил он.
— Да.
— Что пишет?
— Просит прощения, говорит, что одинок, зовет обратно.
Иван напрягся, его пальцы сжались. Он не смотрел на Анну, смотрел в сад, где на веревке сушились платья Маши.
— И что ты думаешь?
В его голосе Анна услышала страх. Тот самый страх потерять ее, которую он прятал за напускным спокойствием.
Он боялся, что она выберет сытую жизнь, особняк, статус, отца своего ребёнка.
- Я думаю, что картошку пора копать, Вань. Завтра дожди обещают.
Она поднесла зажигалку к углу письма. Бумага занялась неохотно, потом вспыхнула жёлтым пламенем.
- Аня…
Иван посмотрел на неё с недоверием.
- Прошлое должно оставаться в прошлом, - сказала она, глядя, как чернеют строчки о любви и деньгах.
- У меня есть дом, и у меня есть семья, настоящая.
Она бросила догорающий листок в пепельницу. Огонь доел подпись "Дима" и погас, оставив горстку серого пепла. Ветер подхватил пепел и унес его в сад. Анна положила голову на плечо Ивана. Он обнял ее, прижал к себе крепко-крепко, и она почувствовала, как колотится его сердце.
- Я тебя никому не отдам, — шепнул он ей в макушку.
- А я и не уйду, — ответила Анна.
В доме заплакала Маша, проснулась после дневного сна.
- Иду, маленькая, — отозвалась Анна.
Она встала и пошла в дом, к своей дочери, к своему теплу, оставив на столе пепельницу с пеплом чужой, разрушенной жизни.
Июль навалился на деревню тяжелым зноем.
Оводы гудели, бились о стекла веранды, сходя с ума от жары. Анна собирала смородину. Кусты разрослись, ветки гнулись под тяжестью чёрных глянцевых ягод. Пальцы Анны были испачканы соком, на лбу выступили капельки пота. Она была одета в простой сарафан, поверх фартук, волосы собраны в небрежный пучок, кожа отливала золотистым загаром.
Она больше не напоминала ту бледную, испуганную женщину, которая полтора года назад вломилась в заколоченный дом. Сейчас она знала цену своему труду и своему счастью. Иван был в мастерской. Он переоборудовал старый сарай и поставил верстак. Оттуда доносился визг циркулярной пилы и запах свежей стружки.
Машина, старенькая Нива, которую он купил месяц назад с первого крупного аванса, стояла у ворот с открытым капотом. Иван любил копаться в ней по вечерам. Звук подъезжающего автомобиля Анна услышала не сразу, его заглушала пила. Но когда звук мотора стал отчётливым, пила в сарае смолкла. Иван тоже услышал.
Анна выпрямилась, вытирая руки о подол фартука. К воротам подъехал серебристый седан представительского класса.
Он двигался медленно, осторожно переваливаясь на деревенских ухабах, словно инопланетный корабль, приземлившийся на картофельное поле. Машина была одна, охраны не было. Анна подошла к калитке, сердце билось ровно. Страха не было, было только лёгкое раздражение. Опять отвлекают от дела.
Дверь открылась. Дмитрий вышел из машины. Он снял солнечные очки и посмотрел на дом, на покосившийся забор соседа, на кусты смородины.
Потом его взгляд остановился на Анне. Он изменился, постарел. Идеальная стрижка не скрывала густую седину на висках. Под глазами залегли тени, словно он давно нормально не спал. Костюм сидел безупречно, но сам Дмитрий в нем казался каким-то ссутулившимся, уставшим. Из него ушел стержень, то высокомерие, которое раньше держало его спину прямой.
- Здравствуй, Аня.
- Здравствуй, Дима, — ответила она, не открывая калитку. - Зачем приехал?
- Поговорить. Можно войти? Или будешь держать меня на улице?
Анна помедлила секунду, потом откинула щеколду.
- Заходи.
Они сели на веранде. Дмитрий огляделся. Он видел чистые полы, занавески, игрушки, разбросанные в углу. Видел бедность, но не видел нищеты.
Здесь было чисто и пахло жизнью.
- Я не получил твой ответ, - сказал он, глядя на пепельницу. - Ты сожгла письмо.
— Я сожгла прошлое, — поправила Анна. — Чай будешь?
— Нет.
Он смотрел на нее жадно, неотрывно, словно пытался найти в этой загорелой, спокойной женщине ту Аню, которую выгнал. И не находил. Та Аня смотрела ему в рот и боялась лишнее слово сказать.
Эта - смотрела прямо в глаза и молчала. И от этого молчания ему становилось не по себе.
— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он.
Это не было дежурным комплиментом, он действительно был поражен. В ней появилась какая-то дикая природная красота, которой не добьешься в спа-салонах.
— Спасибо, свежий воздух творит чудеса.
— Аня… — Дмитрий подался вперед, положив холёные руки на дешёвую клеёнку стола. — Хватит, хватит играть в крестьянку. Я вижу, как ты живёшь. Ты работаешь фельдшером за копейки, ты выращиваешь овощи, чтобы прокормиться, твои руки…
Он посмотрел на её пальцы, испачканные смородиной.
- Твоё место не здесь, твоё место в особняке, в комфорте. Ты достойна лучшего.
— А что такое лучшее, Дима? — спросила она спокойно.
— Не притворяйся, ты знаешь.
Лучшие клиники, курорты, образование для Маши. Я всё осознал, я был идиотом, я признаю. Я совершил ошибку, но любую ошибку можно исправить.
— Не любую. Разбитую чашку можно склеить, но пить из нее будет нельзя, порежешься.
— Я куплю тебе новую чашку, — воскликнул он с той самой интонацией, которая раньше решала все проблемы. — Я куплю тебе все, что захочет твоя душа. Клинику в Москве, пожалуйста.
Дом в Испании, завтра оформим. Я хочу вернуть семью. Я хочу вернуть тебя и дочь.
Анна смотрела на него и видела не могущественного олигарха, а торговца, который пытается купить товар, не понимая, что этот товар не продается.
- Ты говоришь о вещах, Дима, дом, клиника, Испания. А где в этом списке люди?
- Мы будем людьми, семьей, я изменюсь, я уже изменился.
Я один, Аня, у меня есть всё и у меня нет ничего. Возвращайся.
В этот момент дверь дома скрипнула, на веранду выбежала Маша, ей было почти полтора года. Она была в одних трусиках и панамке, босоногая, чумазая и абсолютно счастливая. В руках она держала надкусанное яблоко.
Дмитрий замер. Он смотрел на дочь, как на привидение. Он видел её последний раз, когда она кричала в коляске.
Сейчас она смотрела на него с любопытством, но без узнавания. Для неё он был просто дядей в пиджаке. Следом за Машей из сада вошёл Иван. Он был в рабочей майке, пропотевшей на спине, в старых джинсах. На плече — стружка. Он увидел Дмитрия, но не удивился. Спокойно кивнул, прошёл к умывальнику, сполоснул руки. Маша, увидев его, бросила яблоко и побежала к нему.
- Папа! — звонко крикнула она. - Папа, качай!
Она обхватила ногу Ивана ручками, прижалась щекой к его джинсам.
Иван наклонился, легко подхватил её на руки. Маша тут же обвела его шею руками, что-то зашептала ему на ухо, смеясь. Иван улыбнулся, прижал её к себе своей огромной и надежной рукой.
- Сейчас покачаю, стрекоза, дай только с дядей поздороваюсь.
Дмитрий смотрел на эту сцену и бледнел. Он стал серым. Это слово, «папа», ударило его сильнее, чем любая пощечина.
Он увидел, как девочка смотрит на Ивана с абсолютным доверием, с любовью. Так смотрят только на родных. Он перевел взгляд на Ивана, на этого простого мужика, у которого не было ни счетов в швейцарских банках, ни охраны, но у него на руках сидела его дочь и называла его папой.
Дмитрий понял, что его место занято...
продолжение