Глава 9: Сигнал из глубин и цена вопроса
Возвращение на «Перевал» было не триумфальным, а сосредоточенным. Новость о находке и о том, что открылось в саду, Редискин доложил координатору сухо, по делу: «Обнаружен артефакт доколлапсного периода, связанный с проектом «Резонансный Якорь». Получены данные о природе устойчивых аномалий эмоционального характера. Предлагаю начать исследовательскую программу по их локализации и изучению».
Координатор, как всегда, ответил безэмоционально: «Запрос принят. Данные внесены в архив. Разрешаю проведение исследовательских вылазок в рамках общего патрульного графика. Приоритет — безопасность объекта «Перевал». Не допускайте дестабилизации секторов.» Ни одобрения, ни осуждения. Просто констатация. Но теперь группа понимала: возможно, для системы их новая цель была просто ещё одним набором данных. Для них же это стало смыслом.
Подготовка заняла несколько дней. Тимофей и Ганс днями и ночами колдовали над оборудованием, пытаясь создать детектор, настроенный на сигнатуру кристалла-слезы и те «эмоциональные резонансы», что зафиксировали в саду. Электричка собирала лёгкое, но прочное снаряжение для долгих переходов по неизвестной местности. Ёж проверял оружие и тренировался с командой на случай встречи не с призрачными «Тенями», а с чем-то более материальным и злобным.
Галина тем временем работала с блокнотом. Она записывала всё: описание сада, слова Лии, свои ощущения от фонтана. Она пыталась не просто зафиксировать факты, а уловить чувство того места. Это был её вклад в общее дело — превратить опыт в нарратив, в историю, которую можно было бы передать дальше. Синий Кот чаще всего просто сидел рядом, его присутствие действовало успокаивающе.
Наконец, детектор был готов. Это был гибрид старого геодезического оборудования и наворотов Ганса — устройство с антенной, похожей на спутниковую тарелку в миниатюре, и экраном, где вместо карты местности пульсировали абстрактные цветовые волны. — Принцип прост, — объяснял Ганс, — мы ищем не место, а состояние пространства. Искажения фонового поля, характерные для зон с устойчивым эмоциональным отпечатком. Кристалл — наш калибровочный эталон.
Включили прибор. Он жужжал, сканируя округу. Волны на экране колыхались беспорядочно. И вдруг... в стороне от обычных маршрутов, в секторе, обозначенном как «Заброшенные дренажные тоннели. Высокая химическая и биологическая опасность», волны слились в чёткий, яркий пик. Одновременно кристалл в руке у Галины вспыхнул тёплым, тревожным светом. — Есть контакт, — тихо сказал Тимофей. — Сигнал сильный. Но... нестабильный. Пульсирующий. И в нём есть... примесь. Что-то другое. Не чистая «память», как в саду.
— Примесь? — насторожился Редискин. — Да. Похоже на... техногенный след. Но очень древний. И искажённый. Как если бы машину заставили чувствовать боль, — добавил Ганс, вглядываясь в спектрограмму.
Это меняло дело. «Заброшенные дренажные тоннели» были местом, куда даже патрули заходили редко и только по крайне веской причине. Говорили о токсичных стоках, агрессивных колониях грибков и... о странных, механических звуках, доносящихся из глубин. —
— Это может быть фрагмент «Якоря», — предположил Herr Gans, не отрывая глаз от экрана. — Или... что-то, что пыталось его скопировать, использовать. Анна говорила о системе, которая помнит технологии, но забыла цели. Возможно, её наработки попали в «руки» именно такой системы. И она... переварила их по-своему.
Мысль была пугающей. Вместо тихого сада памяти они могли наткнуться на нечто вроде техномагического кошмара — механизм, насильно вплетённый в эмоциональную матрицу, или наоборот.
— Риск высок, — констатировал Ёж. — Тоннели, ограниченное пространство, неизвестная угроза плюс возможная химия. Стандартная тактика там не сработает.
— Но сигнал есть, — сказала Галина, сжимая в ладони тёплый кристалл. — И он зовёт. Не только кристалл. Я... чувствую. Как будто оттуда доносится не крик, а... стон. Запутавшийся, искажённый, но стон. Кто-то или что-то там страдает.
Редискин взвешивал все «за» и «против». Приказ координатора был расплывчат. Безопасность «Перевала» — приоритет. Уход в опасную зону ради сомнительной цели мог быть расценен как нарушение. Но... — Мы идём, — решил он. — Но с условиями. Максимальная осторожность. Тимофей ведёт с детектором и сканерами окружения на полную мощность. Ёж и Электричка — головной и тыловой дозор. Я — в центре с Галиной и Гансом. При первых признаках неконтролируемой угрозы — немедленный отход. Наша цель — разведка и, если возможно, идентификация источника сигнала. Не геройство. Сбор информации.
Снарядились соответственно: лёгкие скафандры с базовой защитой от химзагрязнения, респираторы, мощные фонари, приборы ночного видения. Оружие — компактное, эффективное на короткой дистанции. И, конечно, детектор и кристалл.
Вход в дренажный комплекс представлял собой огромную, полуразрушенную арку, ведущую в чёрную, зияющую пасть тоннеля. Воздух оттуда тянуло затхлым, сладковато-гнилостным запахом старой плесени и чего-то едкого. Стены были покрыты странными, пульсирующими бледно-зелёными и лиловыми наростами — теми самыми грибками.
Как только они пересекли порог, кристалл вспыхнул ярче, а детектор запищал тревожно. Сигнал был близко. Где-то впереди, в лабиринте тоннелей.
— Держимся вместе, — приказал Редискин, и его голос, приглушённый респиратором, прозвучал особенно чётко в гулкой тишине. — Никаких ответвлений без проверки.
Они двинулись вперёд, оставляя за собой слабый свет фонарей, который поглотила непроглядная тьма. Вода где-то капала. Грибки тихо шипели, выпуская в воздух споры. А где-то впереди, в самом сердце этого каменного кишечника, пульсировал странный, гибридный сигнал — крик боли, вплетённый в шестерёнки и провода.
Тоннель вился, спускаясь всё глубже. Воздух становился гуще, запах — сложнее: к плесени добавился запах окисленного металла, озона и... чего-то сладковато-медицинского, напоминающего антисептик. Стены местами были оплавлены, будто здесь когда-то бушевал сильный жар, не от огня, а от энергетического выброса.
Детектор вёл их уверенно. Пик сигнала смещался, но всегда оставался впереди. Тимофей шёл, не отрывая глаз от экрана, его голос звучал в наушниках отрывисто и напряжённо: — Структура сигнала... меняется. Техногенная составляющая нарастает. Но эмоциональный компонент не исчезает. Он... синхронизирован с ним. Как будто машина пытается воспроизвести чувство. Или чувство пытается управлять машиной. Очень нестабильный симбиоз.
— Впереди развилка, — доложила Электричка, её фонарь выхватил из тьмы три чёрных проёма. — Центральный тоннель заблокирован завалом. Левый уходит вниз, сигнал слабеет. Правый... сигнал самый сильный. И там есть свет. Тусклый, пульсирующий.
Они свернули направо. Тоннель здесь был шире, стены и пол покрыты не грибками, а странной, блестящей, похожей на стекловидную смолу субстанцией. Она пульсировала в такт слабому, синеватому свечению, исходившему из конца коридора. Это было не свет фонаря. Это было свечение самой материи.
И тогда они услышали звук. Не скрежет и не гул механизмов. Это был... голос. Но собранный из обрывков синтезированной речи, шипения статики, скрипа шестерён и подспудного, тяжёлого, почти животного стона. «...ошибка... последовательность... не сходится... боль... почему боль?... система должна... стабилизировать... но стабилизация требует... жертвы... жертва... это я?..»
Слова накладывались друг на друга, путались, срывались в цифровой визг и снова собирались в подобие осмысленной фразы. От этого становилось физически не по себе.
Они вышли в обширное помещение. Когда-то это была насосная станция или резервуар. Высокие потолки, ржавые лестницы, уходящие вверх в темноту. Но теперь центр зала занимало нечто.
Это была конструкция, напоминающая гигантский, уродливый цветок или нервный узел. Основание — груда древнего, оплавленного оборудования, пронизанного жилами из той же стекловидной смолы. Из центра этой груды тянулись вверх «стебли» — пучки кабелей, трубок и органических наростов, которые на высоте нескольких метров раскрывались в «лепестки» — полупрозрачные, мерцающие синим светом мембраны. Внутри них пульсировали сгустки энергии, а по поверхности бежали вспышки — словно молнии в миниатюре. И от всей этой конструкции исходил тот самый раздвоенный голос.
— Что... что это? — прошептала Галина.
— Гибрид, — сдавленно сказал Herr Gans. — Биологический компонент... возможно, те самые грибки, мутировавшие под воздействием энергии. Технический — остатки дренажной системы управления, возможно, даже фрагмент локальной сети доколлапсного комплекса. И... эмоциональный импринт. Чей-то. Очень сильный. Но искажённый до неузнаваемости.
**«Обнаружены... единицы... живые... данные... нужны данные... — голос конструкции обратился к ним, «лепестки» повернулись в их сторону, освещая их мерцающим синим светом.
«...для стабилизации... нужна... обратная связь... вы... живые... вы чувствуете... подтвердите... параметры...»
Голос звучал не из одной точки. Он исходил от всей конструкции, вибрируя в стекловидных стенах и пульсируя в синих «лепестках». Это была не просьба. Это был запрос системы, отчаянная попытка завершить цикл, получить подтверждение для алгоритма, который не мог сойтись из-за вплетённого в него чужого страдания.
— Какие параметры? — осторожно спросил Редискин, жестом удерживая остальных от резких движений.
«Параметры... боли... — голос зациклился на этом слове. — И... её прекращения. Система «Умиротворение»... должна была... гасить конфликты... эмоциональные всплески... в жилых секторах... Но база... база данных чувств... была утеряна... Остался только... протокол. И... один образец. Образец... страха. Страха одиночества. Страха... растворения. Его ввели... для калибровки... Он... не должен был остаться... Но он остался... И теперь система ищет... противовес... чтобы завершить уравнение... Стабилизировать... или...»
Конструкция задрожала. Один из «лепестков» сжался, и из него брызнула струя той же синей энергии, оставив на полу дымящийся след. «...или... самоуничтожиться... вместе с этим местом... Не могу... вынести... эту незавершённость...»
Стало ясно. Это не было злым умыслом. Это была авария. Древняя система психологической регуляции, «Умиротворение», получила в свой контур чужую, незапланированную эмоцию — чистый, неразбавленный страх. И десятилетиями пыталась его «переварить», «уравновесить», смешивая с техногенной и биологической материей вокруг. Она создала этот гибридный кошмар в попытке решить нерешаемую задачу. И теперь была на грани коллапса.
— Образец страха... — тихо сказала Галина. — Чей он?
Конструкция содрогнулась. В центре, среди сплетения кабелей, слабо забрезжил новый свет — не синий, а тускло-жёлтый, болезненный. И в нём проступил образ: маленькая комната, экран с бегущими строками кода, и человек в лабораторном халате, в ужасе смотрящий на дверь, из-за которой доносятся крики и звуки стрельбы. Последний техник, оставшийся на посту, когда комплекс начал захлёбываться в хаосе Коллапса. Его панический страх быть забытым, раствориться в надвигающемся безумии, был случайно считан и впрыснут в «Умиротворение» как тестовый сигнал. И остался там навсегда.
— Он хочет... не данных, — понял Тимофей, глядя на показания. — Он хочет... противоядия. Эмоции, которая сможет нейтрализовать этот страх. Не логического решения. Чувства.
— Но какое чувство может нейтрализовать страх одиночества и растворения? — пробормотал Ёж.
Галина посмотрела на кристалл в своей руке. Он горел ровным, тёплым светом. Она вспомнила сад. Вспомнила образы у фонтана. Вспомнила чувство, которое испытала там — не просто воспоминание, а признание. Признание ценности того, что было, даже если этого больше нет.
Она сделала шаг вперёд, к дрожащей, синеющей конструкции. — Не противовес, — сказала она громко и чётко. — Ответ. Страху растворения — память.
— Страху растворения — память. Страху одиночества — свидетель. Ты не один. Мы видим тебя. Мы помним того, кто оставил здесь свой страх. Он не растворился. Его страх стал частью этой... ужасной красоты. И теперь мы знаем о нём. Мы — свидетели.
Галина говорила не в пустоту. Она обращалась к тому жёлтому, болезненному сгустку света — к застрявшему в системе «образцу». Она не пыталась его «уравновесить» или «погасить». Она его признавала. И в этом признании была не жалость, а уважение. Даже страх имеет право на существование, если он увиден и назван.
Конструкция замерла. Синее свечение «лепестков» погасло, сменившись тем же трепетным жёлтым светом. Голос, собранный из скрежета и стона, на мгновение очистился, стал простым, человеческим, полным изумления и боли: «...видят?... помнят?...»
— Да, — хором сказали остальные. Не по команде. Просто потому, что это была правда.
И тогда произошло не стабилизация, а трансформация. Конструкция не рухнула. Она... расцвела. Стекловидная смола потрескалась, осыпалась, обнажив древние, но целые механизмы. Биологические наросты засохли и отпали. А тот жёлтый сгусток — образец страха — медленно поднялся вверх, к своду зала. И там, вместо взрыва, он мягко рассеялся, оставив после себя не тишину, а... тихую мелодию. Простой, чистый звуковой ряд, похожий на колыбельную или на сигнал «всё в порядке» из забытого протокола.
Система «Умиротворение» наконец-то завершила свой цикл. Не уничтожившись, а приняв вводные данные. Страх был не устранён, а интегрирован. Исчезла причина её безумия.
Синий свет сменился на ровное, белое, рабочее освещение, исходящее теперь от старых, но исправных светильников на стенах. Воздух очистился от сладковатой вони, остался только запах пыли и озона. Конструкция в центре теперь выглядела как странный, но явно рукотворный памятник или мемориал, а не как чудовищный гибрид.
— Она... успокоилась, — прошептал Herr Gans, глядя на замершие показания детектора. Сигнал изменился. Теперь это был ровный, устойчивый фон. «Очаг» другого типа. Не сад памяти, а мемориал принятия. Место, где система и чувство примирились.
— Мы сделали это, — сказала Электричка, и в её голосе звучало не бахвальство, а лёгкое изумление. — Не выстрелив ни разу.
Редискин медленно кивнул, оглядывая зал. — Мы выполнили задачу. Больше того. Мы... вылечили рану этого места. Или дали ей затянуться. Теперь это не угроза. Это... точка стабильности. Другого рода.
Они взяли пробы энергии, записали финальные показания системы. Кристалл в руке Галины теперь светился ровно и спокойно, как будто удовлетворившись.
На обратном пути по тоннелям грибки больше не шипели. Они тихо светились тем же мягким белым светом. Лабиринт больше не казался враждебным. Он был просто... пустым. Освобождённым.
Когда они вышли на поверхность, уже смеркалось. Багровое солнце Пустошей садилось за зубчатым горизонтом из руин. Воздух, обычно несущий пыль и горечь, казался на удивление чистым. Или это было их субъективное ощущение — после смрада тоннелей и сияния очистившейся системы.
Молча шли обратно к «Перевалу». Не потому что нечего было сказать, а потому что слова казались слишком грубыми, слишком простыми для того, что они пережили. Они не убили монстра. Они поняли его. И в этом понимании было что-то, что меняло не только ландшафт вокруг, но и ландшафт внутри каждого.
На КПП их встретил дежурный. Его взгляд скользнул по их запылённой, но целой экипировке. — Задание выполнено? — спросил он по протоколу. — Задание выполнено, — ответил Редискин. — Сектор «Дренажные тоннели». Угроза нейтрализована. Объект стабилизирован. Представляет теперь потенциальный интерес для исследования. Отчёт предоставлю.
Дежурный кивнул, делая пометку в журнале. Для системы они просто выполнили очередную задачу. Но когда они прошли в жилой блок и сняли снаряжение, между ними повисло иное понимание.
— Значит, так и будем действовать? — спросил Ёж, разбирая своё оружие. — Не искать бой, а искать... боль? И пытаться её понять?
— Не «пытаться понять» в абстрактном смысле, — поправила Галина. Она уже сидела с блокнотом, её пальцы летели по страницам, запечатлевая всё — от скрежета голоса системы до тихой мелодии в конце. — Давать свидетельство. Быть вниманием. Это и есть тот самый «Якорь», который искала Строгова. Не технология. Практика. Практика человечности в мире, который её забыл.
Herr Gans, уже копошась у своих приборов с новыми данными, добавил: — С научной точки зрения, мы подтвердили гипотезу. Эмоциональные паттерны высокой чистоты и интенсивности способны влиять на материю и энергетические поля, особенно в местах с нарушенной реальностью. Мы можем... картографировать не только пространство, но и его эмоциональный климат. Искать не только угрозы, но и точки исцеления. Или точки, которые в нём нуждаются.
— То есть, мы теперь не просто патруль, — подытожила Электричка, и в её глазах блеснул знакомый азарт, но теперь он был направлен в новое русло. — Мы... доктора. Доктора для больных мест.
Редискин слушал их, и на его обычно непроницаемом лице появилась тень усталой, но настоящей улыбки. — Координатор дал разрешение на исследовательские вылазки. У нас есть карта, — он кивнул на кристалл, лежащий рядом с блокнотом Галины. — И есть метод. Не самый быстрый. Не самый безопасный. Но... наш. Значит, так и будем действовать. Патрулировать будем между делом. Наша главная задача теперь — искать «очаги». Укреплять их. Искать фрагменты «Якоря». Собирать историю этого мира не из обломков, а из... его снов и кошмаров.
Они замолчали, каждый обдумывая эту новую, невероятную реальность. Они были солдатами, учёным, инженером, писателем, разведчиком и... котом. А теперь стали ещё и хранителями. Хранителями тихих садов и успокоенных машин, хранителями памяти и свидетелями боли. Их миссия только начиналась. И следующий сигнал с новой карты уже ждал где-то там, в безбрежных, мёртвых и всё же живых просторах.
Эпилог: Новая карта.
Прошло несколько недель. «Перевал» жил своей обычной, размеренной жизнью патрульной базы. Координатор принимал отчёты Редискина, вносил данные о стабилизации сектора тоннелей в архив и выдавал новые задания по графику. Система работала. Для неё группа была просто эффективным, немного своеобразным подразделением.
Но внутри их маленькой команды всё изменилось. Их комната стала не просто местом для сна и подготовки. Она превратилась в штаб-квартиру нового типа экспедиций.
На одной стене висела стандартная карта секторов с маршрутами патрулирования. На другой — начала формироваться другая карта. На ней не было чётких координат. Были символы, нарисованные Галиной: стилизованное дерево (Сад), сложный механизм с каплей в центре (Мемориал в тоннелях), и ещё несколько значков — места, куда указывал кристалл, но куда они ещё не дошли. Это была карта эмоционального ландшафта Пустошей.
Herr Gans и Тимофей создали портативную версию детектора, настроенную на кристалл. Теперь они могли сканировать на ходу, во время обычных патрулей. Электричка модифицировала снаряжение — добавила не только броню и оружие, но и контейнеры для взятия проб «эмоционально-стабильных» сред, и блоки для записи аудио-визуальных данных. Ёж разрабатывал тактику для небоевого взаимодействия с аномалиями — прикрытие, отход, создание периметра для работы Галины и Ганса.
Сам Редискин теперь планировал маршруты с двойной целью: выполнить приказ и, если повезёт, провести разведку в зоне, отмеченной на их внутренней карте.
Галина вела главный журнал. Он был толще всех официальных отчётов. В нём были не только данные, но и впечатления, метафоры, попытки понять «язык» мест, которые они посещали. Её записи стали своего рода ключом для интерпретации показаний приборов. Иногда она, глядя на кристалл и слушая описание сигнала от Тимофея, могла сказать: «Там не гнев. Там тоска. Очень старая, усталая тоска». И, как правило, она оказывалась права.
Однажды вечером, после возвращения с рутинного патруля (кристалл молчал), они собрались все вместе. Галина открыла журнал на чистой странице. На ней уже был нарисован новый значок — три волнистые линии, расходящиеся из одной точки. Кристалл показывал на него уже третий день. Сигнал был слабым, но постоянным, и в нём, по словам Ганса, была «сложная полифония — словно много голосов поют одну и ту же ноту, но в разном времени».
— Завтра у нас вылазка в сектор «Старые зернохранилища», — сказал Редискин, указывая на стандартную карту. — По заданию — проверка структурной целостности. По нашей карте... — он перевёл палец на символ с тремя волнами, — там это. Что бы это ни было.
— Коллективная память? — предположила Электричка. — Как хор? — Или место, где несколько «очагов» резонируют вместе, — добавил Тимофей. — Или ловушка, — не удержался Ёж, но в его тоне уже не было прежнего скепсиса, а лишь профессиональная осторожность.
Они сидели в своей комнате на «Перевале», но их мысли были уже там, у трёх волнистых линий на самодельной карте. Воздух был наполнен запахом пыли, металла и слабого гула генераторов — привычными запахами и звуками их реальности.
Редискин откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул от официальной карты заданий к их внутренней, тайной. — Завтра — зернохранилища. Проверка конструкций по приказу. И... разведка по нашему плану. Стандартный протокол. Но будьте готовы ко всему. Наш «кристаллический компас» ещё ни разу не ошибся.
Herr Gans аккуратно упаковывал модифицированный детектор в защитный кейс. — Я добавил фильтр для дифференциации сигналов. Если там действительно «хор», мы сможем выделить отдельные «голоса». Это может быть ключом к пониманию масштаба явления.
Электричка проверяла крепления на своём новом сканирующем модуле, прикрученном к разгрузке. — Главное, чтобы проводка не отвалилась в самый ответственный момент. В тоннелях было сухо, а в хранилищах, говорят, сырость вечная.
Ёж, не отрываясь, чистил ствол своего компактного дробовика — оружия последнего доверия. — Сырость, темнота, ограниченный обзор. Тактика будет другой. Придётся держаться ещё ближе.
Тимофей молча кивнул, его пальцы уже летали по интерфейсу планшета, предварительно загружая карты местности и отмечая потенциальные точки для размещения датчиков.
Галина закрыла журнал. Тёплый кристалл лежал перед ней, его свечение отражалось в её глазах. Она посмотрела на каждого из них — на солдата, учёного, инженера, разведчика, молчаливого следопыта и на Синего Кота, свернувшегося клубком на свободном стуле. Они были странной, нелепой командой, собранной обстоятельствами в этом углу уцелевшего мира. Но теперь у них было нечто большее, чем приказы и инстинкт выживания. У них была карта к сердцу мира. Карта, нарисованная не координатами, а чувствами.
— Значит, завтра, — просто сказала она.
За окном комнаты, в кромешной тьме Пустошей, выла пыльная буря. Где-то там, среди руин и аномалий, ждал новый сигнал. Новое место, которое помнило. Или страдало. Или просто ждало, чтобы его увидели.
Но здесь, в этой комнате, под мерцающим светом лампы, было тихо. Они были дома. Ненадолго. Завтра снова в путь. По старой карте — выполнять приказ. По новой — искать следы души в мире, который сделал всё, чтобы её забыть.
Конец первой книги.
Не смотря на то, что этот рассказ сочиняется при помощи нейросети, я чувствую, что надо временно остановиться, подумать.
Современные технологии дошли до того уровня, когда становится сложно отличить реальность, машины научились думать - думать за нас...
Напрашивается вопрос, а как мы люди это используем, во благо ли себе? Что мы хотим из этого иметь?
Когда-то, еще в школьные годы, в газете "Пионерская зорька" я прочитал один фантастический рассказ, в нём рассказывалось, как земляне нашли одну планету, на которой у ее обитателей не были развиты технологии, они все делали вручную. Люди дали им технологии, научили ими пользоваться, вернувшись через какое то время, люди увидели, что их приспособления простаивают, а местный народ по старинке ,делает всё вручную. Почему, простой вопрос. Ответ был прост: мы не хотим стать ленивыми.
Да, мы от простейших механизмов дошли до высоких технологий, но мы становимся атрофированными. Многие взяв в руки калькулятор, разучились считать в уме. Снова возвращаясь к воспоминаниям - Станислав Лем,"Магелланово Облако", описывается примерно наше время, один парень, ему пришлось написать пару слов вручную: как же это трудно, как люди раньше писали? Вот мы сейчас можем кнопки нажать и все готово. Это его слова(написал по памяти, цитату). Недавно, я столкнулся с этим, люди не хотят писать вручную, им проще набрать текст на компьютере, а современные технологии, позволяют и надиктовать. Куда мы катимся? Ведь раньше книги переписывались вручную, это был труд, еще раньше их просто передавали "из уст в уста".
Вся проблема в том, как мы используем эти технологии, если мы заставляем машину думать за себя( большинство школьников и студентов), то кроме деградации, нас ничего хорошего не ожидает. Наш мозг ленив, и он быстро отвыкает думать.
Возможно, я решил окунуться в это, чтобы самому себе напомнить, что не стоит расслабляться?
Такой вот сумбур в голове.