Серый осенний дождь монотонно и настойчиво барабанил по жестяному карнизу, создавая в квартире ощущение какого-то зыбкого, временного уюта, отрезанного от остального мира стеной воды. Лена сидела на кухне, обхватив ладонями большую керамическую кружку с травяным чаем, и смотрела на свое размытое отражение в темном окне. Восьмой месяц. Живот уже заметно мешал, каждое движение давалось с усилием, а спина к вечеру начинала ныть так, будто позвоночник медленно наливали тяжелым свинцом. Но, несмотря на физическую усталость, на душе было удивительно спокойно. Осталось совсем немного. Скоро в этой квартире, которую они с Олегом с таким трудом взяли в ипотеку три года назад, зазвучит новый, требовательный голос.
Олег снова задерживался на работе. Это стало привычным ритмом их жизни в последние месяцы: он брал дополнительные смены, соглашался на любые подработки, сидел над чертежами по ночам, лишь бы закрыть побольше платежей до рождения малыша. Лена ценила это бесконечно, видела его красные от недосыпа глаза, но иногда ей до слёз, до острого комка в горле хотелось просто посидеть с мужем в обнимку перед телевизором, как раньше, не думая о деньгах, графиках, сроках и растущих ценах.
Резкий, требовательный звонок в дверь разрезал тишину квартиры, заставив Лену вздрогнуть. Чашка звякнула о блюдце. Для Олега было еще слишком рано, да и свои ключи у него всегда были при себе. Гостей они не ждали, да и кто пойдет в такую погоду без приглашения? Тяжело поднявшись со стула и придерживая поясницу рукой, она пошла в прихожую, уже догадываясь, кто мог нагрянуть в такой час. Интуиция ее редко подводила.
На пороге стояла Тамара Петровна. Свекровь выглядела, как всегда, монументально и непоколебимо: в добротном драповом пальто, которое она носила уже лет десять, но которое выглядело как новое, с безупречной, "железобетонной" укладкой и тем самым выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего, даже если губы улыбались. В руках она держала объемный пакет, от которого на весь подъезд пахло чем-то жареным и домашним.
— Не ждала? — вместо приветствия спросила она, по-хозяйски входя в квартиру и сразу начиная расстегивать пуговицы, не дожидаясь приглашения. — А я вот решила мимоходом заскочить. Думаю, дай проведаю молодежь. Олежек-то работает, поди, света белого не видит, на износ пашет, а ты дома сидишь, скучаешь в четырех стенах. Пирожков напекла с капустой, он их с детства любит, еще горячие.
— Здравствуйте, Тамара Петровна, — Лена посторонилась, пропуская свекровь и стараясь улыбнуться как можно приветливее. — Да, Олег на работе. Проходите, чайник как раз горячий, я только что вскипятила.
Свекровь прошла на кухню, цепким взглядом сканируя коридор. Казалось, она искала пыль на полках или небрежно брошенную обувь, чтобы тут же сделать замечание. Но придраться было не к чему: Лена, несмотря на срок и тяжесть в ногах, поддерживала идеальный порядок — это был её личный способ борьбы с нарастающей тревожностью перед родами.
— Бледно выглядишь, — безапелляционно заявила Тамара Петровна, усаживаясь на любимое место Олега у окна. — Гемоглобин, небось, низкий? Кожа прозрачная совсем. Я вот говорила, надо печень говяжью есть, каждый день, через силу, а вы всё эти свои витамины химические глотаете за бешеные деньги. От них толку ноль, одна нагрузка на почки.
Лена молча достала тарелки, решив не вступать в полемику. Спорить о медицине со свекровью было делом неблагодарным и заведомо проигрышным. Тамара Петровна принадлежала к той категории людей, которые лучше врачей знали, как лечить, лучше строителей — как класть плитку, и уж точно лучше невестки — как распоряжаться деньгами сына.
Разговор потек вяло, перебиваемый стуком дождя и звоном ложечек. Свекровь подробно рассказывала о соседке с третьего этажа, которая неудачно застеклила балкон, о подорожании гречки, о том, как тяжело нынче жить одиноким пенсионерам. Хотя пенсия у Тамары Петровны была, по меркам их города, вполне приличная, да и "похоронные" накопления имелись. Лена слушала вполуха, кивая в нужных местах и подливая кипяток. Она знала, что этот визит не просто так. Тамара Петровна никогда не приезжала через весь город в ливень просто накормить сына пирожками. Всегда была цель. Всегда был какой-то план.
— А вы кроватку-то купили уже? — вдруг спросила свекровь, откусывая пирожок и стряхивая крошки в ладонь.
— Заказали, — ответила Лена, невольно поглаживая живот, который тут же отозвался толчком изнутри. — И комод пеленальный тоже. Должны на днях привезти, ждем доставку. Дороговато вышло, конечно, но мы решили брать качественное, из натурального дерева, чтобы надолго хватило, может, и второму останется.
Тамара Петровна поджала губы, и лицо ее приняло скорбное выражение.
— Транжирите вы. Ох, транжирите. Олег жилы рвет, на двух работах пропадает, а ты выбираешь, небось, всё самое модное, заграничное. Мы вот в коробках спали, и ничего, выросли нормальными людьми, не переломились. А сейчас культ из детей делают.
— Тамара Петровна, Олег сам выбирал, — мягко, но твердо осадила её Лена. — Он хочет, чтобы у его сына всё было хорошее. И чтобы мне было удобно.
— Хочет он... Мужик всегда хочет как лучше, а жена должна быть мудрой, должна беречь копейку, — буркнула свекровь, но тему развивать не стала. Видимо, это была лишь присказка, прощупывание почвы.
В этот момент телефон Лены, лежавший на столе экраном вверх, коротко пискнул и засветился. Лена машинально глянула на уведомление. От банка. Сердце радостно подпрыгнуло. Пришли декретные. Сумма была внушительной — она работала в крупной логистической компании на хорошей должности, и все выплаты были абсолютно "белыми". Это было огромное облегчение, словно гора с плеч свалилась. Эти деньги они планировали отложить на неприкосновенный запас и докупить то крупное, чего еще не хватало для малыша.
Свекровь, обладающая поистине орлиным зрением, когда дело касалось чужих финансов, заметила, как изменилось лицо невестки.
— Чего сияешь? Олег написал, что домой едет?
— Нет, — Лена решила не скрывать, всё равно узнает, шила в мешке не утаишь. — Деньги пришли. Декретные перечислили. Я переживала, что бухгалтерия задержит до конца месяца, а они сработали оперативно.
Глаза Тамары Петровны странно блеснули, в них появился какой-то хищный, расчетливый огонек. Она отставила чашку, даже не допив, и подалась вперед всем корпусом. Атмосфера на кухне мгновенно изменилась. Уют исчез, растворился в воздухе, осталась только напряженная, звенящая тишина.
— И много дали? — вкрадчиво, почти шепотом поинтересовалась она.
— Достаточно, — уклончиво ответила Лена, убирая телефон в карман домашнего халата. — Нам сейчас очень кстати. Ипотеку за следующий месяц закроем, чтобы Олегу полегче было, и на коляску останется, и на роды контрактные.
Тамара Петровна хмыкнула, нервно разглаживая несуществующую складку на льняной скатерти.
— На коляску... Коляску можно и у людей взять, бэушную, на "Авито" вон сколько отдают. Зачем новую-то? Ребенок поплюет в неё полгода, испачкает и вырастет. А деньги — они счет любят.
— Мы хотим новую, — твердо повторила Лена. Она уже кожей чувствовала, к чему идет этот разговор. Свекровь давно намекала на то, что в её "сталинке" с высокими потолками пора бы освежить ремонт. То ей обои в цветочек разонравились, то паркет скрипит и "на нервы действует". Но денег у молодой семьи на два фронта просто не было.
— Лен, — голос свекрови стал мягким, тягучим, почти ласковым, и от этой перемены по спине пробежал холодок. — Вот ты умная девочка, с образованием. Подумай сама. Олег работает? Работает. Зарплата у него, слава богу, хорошая, вас прокормит. Одежда у тебя есть, продукты он покупает сумками. За коммуналку платит. Тебе по сути деньги-то свои тратить некуда. Ты же дома сидишь, на всем готовом.
Лена удивленно приподняла бровь, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение.
— В смысле "некуда"? Тамара Петровна, у нас ребенок родится через месяц. Это памперсы, лекарства, массажи, одежда, которая становится мала каждую неделю...
— Ой, не смеши меня! — перебила свекровь, нетерпеливо махнув рукой. — Памперсы — это блажь для ленивых мамаш. Мы пеленки стирали, кипятили, гладили с двух сторон — и ничего, здоровее были. А врачи у нас бесплатные в поликлинике, зачем платить шарлатанам?
Она сделала паузу, словно артист перед выходом на сцену, посмотрела в окно на дождь, потом снова на невестку, и наконец, озвучила то, ради чего, собственно, и приехала с горячими пирожками.
– Зачем тебе декретные, если муж работает, – хитро, с прищуром спросила свекровь, – лучше отдай их нам на ремонт.
Лена на секунду потеряла дар речи. Она ожидала просьбы одолжить небольшую сумму до пенсии, ожидала совета, как лучше сэкономить, но такой прямой, незамутненной наглости не предвидела даже от неё.
— Кому "нам"? — переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ну как кому? Мне. И Олегу, в перспективе. Квартира-то моя ему достанется, когда меня не станет. Я вот бригаду нашла, ребята толковые, недорого берут, но предоплату просят на материалы. А у меня сейчас на книжке пусто, всё на лекарства ушло в прошлом месяце, давление скакало. А тут у тебя такая сумма с неба свалилась. Вам-то она без надобности, лежать будет мертвым грузом, обесцениваться инфляцией. А ремонт — это вложение. Я бы ванную полностью переделала, плитку ту итальянскую хочу, бирюзовую, помнишь, я в каталоге показывала? А то стыдно... — голос её вдруг дрогнул, и в нем проскользнуло что-то живое, настоящее. — Стыдно мне, Лен. Подруга придет, или врач, а у меня плитка отваливается, рыжие пятна по углам. Сижу там одна, как в склепе разрушенном, смотрю на эту плесень и выть хочется. Никому я не нужна со своими проблемами.
Этот момент жалости длился лишь секунду. Свекровь тут же взяла себя в руки и снова посмотрела требовательно.
— Тамара Петровна, — Лена старалась дышать глубоко, помня наставления акушера. Волноваться сейчас было нельзя. — Я понимаю, что вам хочется уюта. Но эти деньги не с неба свалились. Я на них работала несколько лет без отпусков. И они пойдут на нужды нашей семьи. На нашего ребенка. Ремонт в вашей квартире — это замечательно, но мы сейчас не можем себе этого позволить. Это наша подушка безопасности.
Свекровь насупилась. Маска добродушия начала сползать, обнажая обиду.
— Вашей семьи? А я, значит, не семья? Я посторонний человек? Я мать твоего мужа! Я его вырастила, ночей не спала, когда он болел! А ты теперь, значит, пришла на всё готовое и деньги в свою кубышку прячешь?
— На какое "готовое"? — Лена не выдержала, чувствуя, как лицо заливает краска. — Эту квартиру мы купили сами. Первый взнос — мои накопления, которые я собирала пять лет до свадьбы. Ипотеку платим вместе из общего бюджета. Где тут "готовое"?
— Ой, да что там твои накопления! Копейки! — фыркнула Тамара Петровна пренебрежительно. — Если бы Олег не пахал, сидели бы вы на хлебе и воде. Неблагодарная ты, Лена. Я же для вас стараюсь. Квартира будет конфетка, внуку потом приятно будет к бабушке приходить в чистоту. А ты жалеешь. Жадность это, Лена, обычная бабская жадность.
В прихожей лязгнул замок, и хлопнула тяжелая входная дверь. Вернулся Олег. Лена выдохнула, чувствуя невероятное облегчение и одновременно страх за мужа — ему сейчас предстояло попасть между молотом и наковальней. Он вошел на кухню, мокрый, уставший, с серыми тенями под глазами и мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Но, увидев мать, он попытался улыбнуться.
— О, мам, привет. Какими судьбами? Пахнет вкусно, капустой.
— Привет, сынок, — голос Тамары Петровны мгновенно изменился, став жалобным, вибрирующим от сдерживаемых рыданий. Актриса она была великая. — Да вот, приехала проведать, гостинцев привезла. Думала, порадую, помогу чем. А тут... выясняется, что я лишняя.
Она демонстративно отвернулась к окну, доставая из рукава кружевной платочек. Олег замер, стряхивая капли дождя с куртки, и перевел растерянный, тяжелый взгляд на жену.
— Что случилось? Лен? Опять?
Лена медленно встала, налила мужу большую чашку чая и поставила перед ним тарелку с ужином, который успела разогреть.
— Ничего страшного не случилось, Олег. Ешь. Просто Тамара Петровна считает, что мои декретные, которые сегодня пришли, нужно отдать ей на ремонт ванной. Прямо сейчас. А я отказалась.
Олег замер с чашкой в руке. Пар поднимался вверх, скрывая выражение его глаз. Он медленно поставил чашку обратно и посмотрел на мать.
— Мам? Это правда? Ты просила деньги?
Тамара Петровна резко повернулась на стуле. Глаза её метали молнии, но голос оставался плаксивым, давящим на жалость.
— А что такого, сынок? У вас деньги есть, ты хорошо зарабатываешь, я же вижу. А у меня в ванной плитка отваливается, грибок пошел по швам! Я задыхаюсь этой черной плесенью! Я тебя растила, здоровье положила, себе во всем отказывала, а теперь попросила помощи — и вот, получаю от ворот поворот. Невестка твоя вцепилась в эти деньги, как будто я их украсть хочу и пропить. Я же для дела прошу! Для квартиры, которая тебе же и останется!
Олег сжал кулаки под столом так сильно, что побелели костяшки пальцев. Лена видела, как на его виске забилась жилка. Ему было больно. Он всегда старался быть хорошим сыном и хорошим мужем одновременно, разрываясь на части, но эти две роли всё чаще входили в жесткий, непримиримый конфликт. Раньше он часто уступал матери, чтобы "худой мир" был лучше доброй ссоры. Давал деньги тайком, возил на дачу в ущерб своим единственным выходным, слушал её бесконечные жалобы часами. Но сейчас ситуация была иной.
— Мам, — тихо, почти шепотом сказал он. — Мы же обсуждали это месяц назад. Ремонт — это дорого. Мы сейчас не потянем, ни морально, ни финансово. Лене рожать через пару недель. Нам нужен запас на всякий случай.
— Какой запас? — возмутилась Тамара Петровна, всплеснув руками. — Ты же работаешь! Мужик ты или нет? Что ты, жену с ребенком не прокормишь текущей зарплатой? Зачем ей эти сотни тысяч на счету? Чтобы она чувствовала себя независимой от мужа? Семья должна быть общей, кошелек общий! А вы от родной матери кроите, как от врага.
Лена молчала. Она решила, что сейчас должен говорить Олег. Это его мать, и это его главный экзамен на зрелость. Если он сейчас дрогнет, если попросит её "дать маме хотя бы половину, чтоб не плакала", это станет трещиной в их браке, которую потом не заклеить ничем.
Олег посмотрел на жену. Увидел её уставшие плечи, большой живот, в котором толкался их сын, увидел страх в её глазах. Вспомнил, как она работала до последнего дня, отекая и мучаясь от дикой изжоги, сидя с ноутбуком на диване, чтобы получить эти самые выплаты по максимуму. Вспомнил, как они вчера вечером с калькулятором считали бюджет, выкраивая на качественное автокресло, чтобы было безопасно везти малыша из роддома.
Он перевел взгляд на мать. Тамара Петровна выглядела вполне здоровой, румяной и цветущей, несмотря на рассказы о губительной плесени. На ней были новые золотые серьги с рубинами, которые она купила себе на юбилей месяц назад, похваставшись, что "надо себя баловать".
— Мам, — голос Олега стал тверже, в нем зазвучали металлические нотки, которых раньше не было. — Ленины декретные — это деньги Лены и ребенка. Это компенсация государства за то, что она не сможет работать ближайшие полтора года. Это не "лишние" деньги. И не мои. Это наш семейный бюджет безопасности.
— То есть ты матери отказываешь? — ахнула Тамара Петровна, театрально прижимая руку к груди, где должно было быть сердце. — Ради прихотей жены?
— Это не прихоти. Это ответственность. Ремонт в твоей квартире мы сделаем. Обязательно сделаем. Потом. Когда я смогу заработать на него сверх нашего бюджета. Или когда ты накопишь с пенсии, перестав скупать всякую ерунду из "магазина на диване". Я же видел те коробки на балконе.
— Да как ты смеешь считать мои деньги... — начала было свекровь, покраснев от возмущения, но Олег поднял руку, останавливая поток упреков.
— Мам, пожалуйста. Хватит. Я устал. Лена устала. Мы благодарны за пирожки, правда, спасибо. Но денег мы не дадим. Ни сейчас, ни через месяц. Тема закрыта. Я не хочу больше это обсуждать.
Повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно только, как тикают часы на стене и как шумит холодильник. Тамара Петровна сидела, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Она не привыкла к такому отпору. Обычно манипуляции "я тебя растила" и "у меня скачет давление" работали безотказно, как автомат Калашникова. Но сегодня что-то сломалось в её отработанной годами схеме. Олег вырос.
Свекровь медленно, с трудом поднялась со стула. Лицо её стало каменным, исчезла вся наигранная скорбь, осталась только холодная, колючая обида.
— Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Хорошо, сынок. Я вас поняла. Когда вам понадобится посидеть с ребенком, или помочь чем, когда ты на работе будешь с ног валиться — ко мне не бегите. Справляйтесь сами со своими деньгами и своей независимостью.
Она вышла в прихожую, демонстративно громко начала одеваться, дергая молнию на сапогах. Никто не вышел её провожать и уговаривать остаться. Хлопнула входная дверь, и в квартире снова стало тихо. Только дождь всё так же стучал по подоконнику, смывая грязь и напряжение этого вечера.
Лена посмотрела на мужа. Он сидел, опустив голову на руки, и разглядывал узор на скатерти, словно видел его впервые. Плечи его поникли.
— Ты как? — тихо спросила она, касаясь его руки. Пальцы у него были ледяные.
Олег глубоко вздохнул и поднял на неё глаза. В них была смертельная усталость, но и какое-то новое, незнакомое спокойствие.
— Нормально. Просто... неприятно это всё, мерзко как-то. Но ты права. Я не должен позволять ей распоряжаться нашими деньгами и нашей жизнью. Прости, что тебе пришлось выслушивать это в твоем положении.
— Всё в порядке, — Лена крепче сжала его ладонь. — Ты всё правильно сделал. Я тобой горжусь. Пирожок будешь? Вкусный, с капустой, она правда хорошо готовит.
Олег усмехнулся, напряжение начало медленно отпускать его тело.
— Буду. Знаешь, Лен, давай завтра закажем ту коляску, которую ты хотела. Синюю, три в одном, с большими колесами. И плевать на цену. Мы справимся.
— Давай, — улыбнулась Лена.
Они пили чай с остывшими, но все еще вкусными пирожками, обсуждая предстоящие покупки, и впервые за вечер чувствовали себя по-настоящему дома, в своей крепости. Словно этот неприятный разговор, как сильная гроза, очистил воздух, расставив всё по своим местам.
Следующие три недели прошли спокойно, даже слишком. Тамара Петровна не звонила и не появлялась, объявив молчаливый бойкот. Олег сначала переживал, порывался позвонить сам, проверить, как она там, но Лена мягко его останавливала: "Дай ей время остыть и подумать. Если позвонишь сейчас — она решит, что ты чувствуешь вину, что ты слаб, и начнет давить с новой силой". Олег соглашался, понимая правоту жены.
Роды начались неожиданно, ночью, чуть раньше срока. В суматохе сборов, звонках в скорую, поиске документов и тревожном ожидании в приемном покое они забыли обо всех обидах. Мир сузился до одной точки. А к утру родился сын. Здоровый, горластый мальчишка весом почти четыре килограмма.
Когда Лену выписывали через пять дней, в выписной комнате пахло цветами и немного — больничной хлоркой. Олег встречал её с огромным букетом белых роз и... Тамарой Петровной. Свекровь стояла чуть в стороне, непривычно тихая, растерянная. В руках она держала небольшой бумажный пакет. Увидев внука, которого медсестра торжественно вручила отцу, она, кажется, забыла про свою принципиальность и обиды. Лицо её разгладилось, стало мягким.
По дороге домой в машине царило неловкое молчание, прерываемое только сопением младенца. Но когда они вошли в квартиру и положили спящего малыша в ту самую новую, дорогую кроватку из светлого бука, Тамара Петровна шмыгнула носом.
— Красивая, — тихо сказала она, проводя морщинистой рукой по гладкому бортику кроватки. — И коляска в коридоре хорошая стоит. Добротная, колеса мощные, зимой проедет везде. Правильно, что новую взяли.
Она повернулась к Лене, не поднимая глаз, и протянула тот самый пакет, который все это время комкала в руках.
— Вот. Это вам.
Лена заглянула внутрь. Там лежал почтовый конверт и вязаный детский костюмчик небесно-голубого цвета: штанишки и кофточка с пуговицами-мишками. Лена достала его, ощутив пальцами мягкость качественной пряжи.
— Я тут подумала... — Тамара Петровна отвела взгляд, разглядывая шторы. Ей явно было физически трудно это говорить, слова давались с боем. — Обойдусь я пока без ремонта. Плитку отмыла с хлоркой, швы затерла, вроде и ничего еще, посветлело. А это... ну, на памперсы. Или что там сейчас нужно модное. Сама связала, ночами сидела, шерсть мериносовая, дорогая, не колется совсем, для детской кожи самое то.
В конверте лежали деньги. Немного, тысяч пять, видимо, сэкономленные с пенсии, но для Тамары Петровны, привыкшей только брать и требовать, это был настоящий поступок. Шаг через себя.
Лена посмотрела на свекровь. Она понимала, что это не полное перемирие и уж точно не чудесное перерождение личности. Характер человека в таком возрасте не меняется в одночасье по щелчку пальцев. Будут еще и непрошеные советы, и критика методов воспитания, и попытки манипулировать. Но сейчас, в этот конкретный момент, была прочерчена важная, невидимая граница. Свекровь поняла, что в этой семье решения принимают не она, и что деньгами здесь распоряжаются хозяева, а не гости. И чтобы оставаться частью жизни единственного внука, ей придется с этим считаться, придется уважать их правила.
— Спасибо, Тамара Петровна, — искренне сказала Лена, прижимая костюмчик к груди. Он пах лавандой, которую свекровь клала в шкафы от моли. — Костюмчик просто чудесный. Мягкий такой. Как раз на вырост, к зиме будет впору.
Олег подошел и обнял мать за плечи одной рукой.
— Спасибо, мам. Правда. Чай будешь? С тортом.
— Буду, — тяжело вздохнула свекровь, расстегивая пальто. — Только у вас заварка вечно слабая, как вода, дай-ка я сама заварю, по-человечески, с травками.
Лена улыбнулась мужу за спиной свекрови. Пусть заваривает. На кухне она может командовать чайником, переставлять кружки, ворчать на погоду, но не командовать их жизнью. И это было самым главным итогом той непростой истории с декретными деньгами.
Вечером, когда Тамара Петровна ушла, а малыш крепко уснул после купания, Лена и Олег снова сидели на кухне.
— А знаешь, — задумчиво сказал Олег, крутя в руках пустую кружку. — Я думаю, ей просто было одиноко. Она ведь про ту плитку сказала... что сидит там одна и смотрит на нее. Вот она и придумала этот глобальный ремонт, чтобы движуха была, чтобы мы вокруг неё бегали, выбирали, спорили. Чтобы чувствовать себя нужной.
— Возможно, — согласилась Лена, вспомнив тот мимолетный взгляд свекрови. — Одиночество — страшная штука. Но внимание можно привлекать по-разному. Можно помогать, вязать вот такие костюмчики, а можно требовать и шантажировать. Надеюсь, теперь она чаще будет выбирать первый вариант. А мы будем почаще приглашать её к внуку. Ей будет чем заняться.
— Я тоже надеюсь. Но если что... — Олег накрыл руку жены своей ладонью и сжал её. — Я на твоей стороне. Всегда. Теперь мы втроем — это и есть центр мира.
Лена положила голову ему на плечо. За окном перестал идти надоевший дождь, тучи разошлись, и в прорыве облаков проглядывала яркая, полная луна, освещая их маленькую кухню, где теперь было место только для любви, заботы и здравого смысла. И совсем не осталось места для чужих ремонтов за чужой счет.