Не родись красивой 25
Пётр шёл от общественного двора, словно человек, который постарел в одночасье. Спина, ещё утром прямая и крепкая, теперь согнулась, руки безвольно повисли. На душе пустота веяла холодом.
В избе Пётр тяжело опустился на табуретку, устало провёл ладонью по лицу.
— Всё, мать… — выдохнул он. — Нет больше наших Звёздочек. И Красавки больше нет… Мычала мне вслед, будто спрашивала: на кого я её оставил?
Голос сорвался, и последние слова он почти прошептал.
Нюра, стоявшая у стола с крынкой, украдкой смахнула слезу краем платка.
— Ладно, отец, не рви душу… — мягко сказала она. — Видно, так Богу надо.
Но Пётр будто не слышал её слов.
— Как пахать-то будем? — бормотал он глухо. — Как сеять? Как сено с лугов возить? Чем осень встретим?..
Нюра подошла ближе, положила руку ему на плечо — но тот не шелохнулся.
— Ничего, Петь… Все живут, и мы выживем, — тихо говорила она, стараясь подобрать слова, хоть и понимала, что любые сейчас — пустое утешение. — Маринка у нас работница что надо. И Митька подрос — выдюжим.
Пётр медленно поднял на неё глаза: тусклые, полные горя.
— Что с вас возьмёшь… — глухо сказал он. — Бабы есть бабы. Лошадь дома нужна. Теперь… — он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, — буду кланяться, чтобы мою же Звездочку взять дозволили … Чужой стала. Эх, жизнь…
Он махнул рукой и замолчал. Сидел неподвижно, словно в нём что-то оборвалось: сгорбленный, иссушенный какой-то внутренней бурей, которую не видно со стороны, но которая выжгла его изнутри.
Маринке было жаль отца. Она не знала, как его успокоить.
— Папань, — заговорила она осторожно, — не горюй так… Я была там… Звёздочек поставили в отдельный загон, сухо там, тепло. Кондрат сказал, что уход будет хороший. Сказал, что будут беречь.
Пётр будто встрепенулся — в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду — но тут же померкло, опустилось, как огонёк, которому не хватило сил, чтобы разгореться.
— Хороший… — глухо повторил он. — Много ли они понимают в хорошем?..
Но спорить не стал. Только опять замолк.
Нюра вздохнула, поправила платок.
— Ну вот, Пасху отметим, а там — и в поле, — рассуждала она вслух, будто стараясь вернуть дому прежний ход мыслей. — Как лошадей будут давать? Сначала, небось, общественные поля вспашут. А потом, глядишь, и на своё хозяйство выделят.
Она говорила, гадая, как могла бы идти новая жизнь, но голос её не звучал уверенно.
— Не управимся… — глухо отозвался Пётр. — К сроку не поспеем.
— Мамань, — тихо сказала Маринка, — ну чего вы оба? Поживём — увидим. Может, оно и к лучшему выйдет.
— Да уж, выйдет… — Нюра торопливо перекрестилась. — Ладно, как Бог даст.
Весь день ходили тихо, в доме ощущалось несчастье. Смотрели на пустую конюшню, на следы, что ещё не стёрлись во дворе. И хотя во дворе всё ещё были корова да куры — чувство пустоты от потери другого скота висело в воздухе невидимой тяжестью.
Маринка старалась держаться прямо, помогать по дому, но сердце её ныло . Кондрат не выходил из головы. Утренняя встреча всколыхнула все нутро.
До сегодняшнего дня он не смотрел на неё. Словно всё было забыто, словно ничего никогда и не было. Хотя, если положить руку на сердце, действительно, серьезного ничего не было. Но даже эти крупицы Маринка берегла.
Одно сейчас утешало: Кондрат не нашел Маринке замены. Он стал другим — серьёзным, собранным, жёстким в своих убеждениях. И одиноким. Девки смотрели на него, подшучивали:
— Да ему теперь, Марина, не девка нужна, а партсобрание, — говорила хохотушка Валька, толкая локтем подружку. — По тебе он сохнет. Просто виду не показывает. Гордый. Вот погоди – сватов пришлёт.
Слова Вальки грели Маринку недолго. А потом снова появлялась мысль: «Не нужен я ему». И эта мысль, будто заноза, сидела глубоко, тоскливо.
Но сегодня… сегодня они с Кондратом оказались буквально в двух шагах друг от друга.
Кондрат, казалось, сам этого не ожидал. На мгновение его взгляд стал мягче, не таким холодным. Он как будто вспомнил, что Маринка — не просто дочь упрямого Петра, не просто девка из их деревни, а та самая, что когда-то ждала его на вечерке, та, что казалась ему веселой, сильной, неунывающей.
— Как живёшь, Марин? — спросил он негромко.
Она подняла голову.
— Ничего… живу. А ты как? — спокойно спросила она, хоть внутри всё тревожно дрогнуло.
— Хорошо… — ответил он и чуть кивнул. — Дел много.
Эти несколько простых слов так и остались в душе до вечера. Она повторяла их мысленно, слышала его голос, видела его глаза.
Сердце её ожило, осторожно, робко.
Может… может, ещё не всё потеряно?
Может, всё будет хорошо?
Вечером ужинали молча. Даже ложки, казалось, звенели иначе — приглушённо, тяжело.
Пётр сидел, ссутулившись, и глядел в тарелку. Одна мысль мучила сильнее прочих: зря отдал… поспешил… надо было стоять до последнего. Но другой голос в душе — усталый, сдавшийся — твердил, что всё равно отняли бы, и ещё хуже было бы.
Он ругал себя то за упрямство, то за слабость, сам не зная, что именно болело больше.
На крыльце послышались шаги и осторожный стук. Дверь чуть дрогнула от морозного толчка ветра.
— Кто ж это так поздно? — удивилась Нюра, вслушиваясь. — Я выйду.
Она вышла в сени, и почти сразу послышались голоса, вежливые, но слегка смущённые.
— Проходите, проходите… да что вы стоите… гости есть гости… к столу садитесь…
Пётр поднял голову. На пороге появились Евгений Осипов и его сыновья — Федька и Васька. Мороз наделал их лицам румянец, а в глазах стояло то нетерпеливое волнение, с которым приходят не в гости — по делу.
— Добрый вечер, хозяева, — поклонился Евгений, заходя в избу.
— Проходите, — буркнул Пётр, хоть и не понимал, чего это Евгению понадобилось в такой час. — К столу не хотите — так садитесь на лавку.
Они уселись. Минуту стояла тишина. Тёплый дух избы, пахнущий хлебом и молоком, будто густел между людьми, ожидая, кто заговорит первым.
Наконец, Евгений поднял глаза, решившись:
— У вас, Иваныч, товар… а у меня купец.
Слова эти прозвучали неожиданно, у Петра даже плечи вздёрнулись.
— Дочка у тебя… — продолжил Осипов. — А сын у меня, вот — Федька. Говорит, что твоя Маринка ему люба.
Петру понадобилось время, чтобы до него дошёл смысл. Слова слышал — понять не мог. А как понял — будто сердце ухнуло вниз.
— Так вы… того… свататься пришли? — наконец произнёс он, подозрительно щурясь.
Евгений кивнул:
— А чего тут думать? Пришли… как положено. Федька наш хочет твою Маринку в жёны взять. Вот и пришли спросить — отдашь, Петр Иванович, али нет свою дочку?
Маринка, что сидела тихо у печи, вздрогнула так заметно, будто по ней хлестнули. Она тут же опустила взгляд, чтобы никто лишний раз не увидел ни вспыхнувших щёк, ни растерянности в глазах.
Пётр смотрел на гостей с прищуром. Поверить не мог — слишком многое навалилось в один день. Лошади… беда… теперь вот сваты.
Он провёл ладонью по лицу, будто стряхивал лишнее, и тяжело произнёс:
— Эх… Жизнь теперь новая пошла. Не мне решать. Теперь не родители судьбу детям указывают… Молодые сами скажут. Надо у Маринки спрашивать — хочет ли она за твоего Федьку идти… или нет.
У Нюры дрогнули губы — то ли от волнения, то ли от неожиданности.
Федька, покраснев, смотрел в пол.
Маринка сидела за столом, притихшая, сгорбившаяся, будто стараясь спрятаться от мира — и от самого разговора.
В избе все повернулись к Маринке, ждали ответа. Тишина стала такой густой, что слышно было, как потрескивает лучинка в печи. Маринка подняла глаза.
Сначала — на Федьку. Он стоял, растерянный и не терявший надежду — широкоплечий, румяный от мороза, высокий. Потом — на отца, который сидел, нахмурив густые брови и ждал, чего скажет дочь.
Маринка, неожиданно для всех, ровным голосом произнесла:
— Не согласная я, папаня.
Фраза прозвучала просто, без дрожи, но будто нож рассёк воздух.
— Что так? — Евгений даже дёрнулся. — Чем наш Федька плох?
— Всем хорош, — ответила Маринка, не моргнув. — Только замуж я за него не пойду.
Тишина звенела, как на морозе.
Слова девушки, казалось, медленно падали на душу каждого, оставляя холодный след.