Запах пережаренного лука — не самый приятный будильник, особенно когда на часах всего семь утра, а твоя голова гудит после тяжелой двенадцатичасовой смены в процедурном кабинете. Лена натянула колючее шерстяное одеяло на голову, пытаясь украсть у реальности еще хотя бы пять минут сна, спрятаться в темноте. Но реальность была настойчива и бесцеремонна: звяканье алюминиевой крышки о кастрюлю, шум воды, бьющей в дно раковины с напором водопада, и шарканье тапочек в полуметре от ее раскладушки не оставляли никаких шансов на отдых.
— Ой, ты еще спишь? — голос невестки, Юли, прозвучал над самым ухом. В нем не было ни капли сочувствия, скорее легкое, привычное раздражение, смешанное с удивлением. — А мне кашу малому варить надо. И Артем скоро встанет, ему на работу, завтрак просил. Яичницу с беконом хочет.
Лена откинула одеяло, села на скрипучей раскладушке, которая занимала почти половину шестиметровой кухни, и с силой потерла лицо ладонями, пытаясь прогнать серую пелену усталости. Спина ныла немилосердно. Тонкий ватный матрас, помнивший еще советские времена, совершенно не спасал от жестких пружин, которые каждую ночь впивались в ребра, оставляя на коже красные следы-сетку.
— Встаю я, встаю, — хрипло отозвалась она, спуская ноги на холодный линолеум. — Дай только умыться проскочу, пока отец ванную не занял. Ты же знаешь, он там по полчаса сидит с газетой.
— Давай быстрее, — буркнула Юля, уже гремя половником и доставая сковородку из духовки. — А то тут не развернуться, как в трамвае. И убери постель сразу, а то вечно спотыкаемся. Вчера Ванечка чуть нос не разбил об твою ножку.
Лена промолчала. Вступать в перепалку с утра пораньше сил не было, да и бесполезно это — только настроение себе портить перед новой сменой. Она быстро, отработанными движениями свернула несвежее постельное белье, затолкала его в старый полированный шкаф в прихожей, выделив себе полку боем еще месяц назад. Затем сложила раскладушку и с глухим стуком прислонила её к стене за холодильником. Теперь кухня снова стала кухней, а не спальней тридцатидвухлетней женщины, вернувшейся в родительский дом с одним чемоданом и разбитым вдребезги сердцем.
Развод с Игорем прошел тихо, буднично, но болезненно, словно удаление зуба без наркоза. Квартира была его, добрачная, купленная его родителями, так что Лена ушла с тем, с чем пришла пять лет назад. Возвращаться к родителям не хотелось до последнего, она тянула неделю, ночуя у подруг, но зарплата медсестры в городской поликлинике делала съем отдельного жилья задачей из разряда ненаучной фантастики. «Это временно, — успокаивала она себя три месяца назад, разбирая сумки в коридоре. — Подкоплю, возьму ипотеку на студию где-нибудь на окраине или хоть комнату в коммуналке сниму». Но цены на недвижимость росли быстрее, чем её скромные накопления, которые таяли из-за необходимости питаться и вкладываться в общий котел.
В ванной, глядя на свое усталое отражение в зеркале, густо забрызганном детской зубной пастой с запахом клубники (племянник учился чистить зубы самостоятельно), Лена тяжело вздохнула. Двушка у родителей была стандартная, типовая, каких миллионы. Одна комната — проходной зал, где на раскладном диване обитали мама с папой. Вторая — изолированная спальня, которая когда-то была детской для неё и брата Артема. Теперь там безраздельно царствовал Артем с женой Юлей и четырехлетним сыном Ванечкой. Лена же оказалась лишней деталью в этом плотно подогнанном семейном механизме.
Когда она вышла из ванной, вытирая лицо своим полотенцем, которое приходилось каждый раз уносить с собой в сумке, чтобы им не вытер руки кто-то из домашних, на кухне уже сидел Артем. Брат уткнулся в телефон, листая ленту новостей. Юля ставила перед ним тарелку с шипящей яичницей. Запах бекона заполнил все пространство, но у Лены от него лишь замутило.
— Ленка, ты кофе будешь? — спросил брат, не поднимая глаз от экрана. — Там на дне банки осталось, только кипятка долей. Нового мы еще не купили.
— Спасибо, обойдусь чаем, — сухо ответила она, бочком протискиваясь к чайнику. Места было катастрофически мало: стул брата перегораживал проход.
— Слушай, — Артем наконец оторвался от телефона и посмотрел на сестру. В его взгляде читалась какая-то просьба, смешанная с требовательностью. — Ты сегодня когда вернешься?
— Как обычно, в семь вечера. А что? Очередь в ванную расписать надо?
— Да не язви ты. Мы с Юлькой хотели гостей позвать вечером, посидеть немного, пятница же. Серега с женой придут, давно не виделись. Ты не могла бы... ну, погулять подольше? Или к подруге сходить? А то мы на кухне сидеть будем, сама понимаешь. В комнате Ванек спит, в зале родители телик смотрят.
Лена замерла с чашкой в руке. Кипяток плеснул на палец, больно ошпарив кожу, но она даже не поморщилась. Обида обожгла сильнее кипятка.
— Артем, я сегодня две смены подряд отработала. У меня ноги гудят так, что я их не чувствую. Я мечтаю просто лечь и вытянуть их.
— Ну Лен, ну войди в положение! — вмешалась Юля, делая жалобное лицо, которое так хорошо действовало на свекровь. — Мы сто лет никого не звали. Мы же молодые, нам общение нужно. Куда их вести? В кафе дорого, сам знаешь. Кухня — единственное место.
— А я где должна быть? На улице? Февраль на дворе, между прочим.
В дверях кухни появилась мама, Галина Петровна. В старом байковом халате, с бигуди на голове, она выглядела уставшей миротворицей, которой эта роль давно надоела, но деваться некуда.
— Что за шум, а драки нет? — спросила она примирительно, поправляя выбившуюся прядь.
— Мам, скажи ей! — тут же наябедничал Артем, которому было уже двадцать восемь, но в присутствии матери он мгновенно превращался в обиженного подростка. — Мы гостей хотим позвать, культурно посидеть, а Лена уперлась. Ей, видите ли, спать надо именно тогда, когда у нас планы.
— Дочка, ну может и правда, сходишь к Свете? — мягко, но с нажимом предложила Галина Петровна. — Они посидят часика три, поговорят и разойдутся. Дело-то молодое.
Лена посмотрела на маму, потом на брата, который уже снова жевал яичницу, считая вопрос решенным в свою пользу. В груди поднялась горячая, горькая волна. Это было не просто бытовое неудобство. Это было планомерное вытеснение, демонстрация того, кто здесь главный, а кто — приживалка.
— Нет, мам, не пойду, — твердо сказала Лена, глядя матери прямо в глаза. — Света сама с ребенком и мужем в однушке живет, мне там не рады будут, у них своих проблем хватает. Я приду домой после работы и лягу спать. Я имею на это право.
— И где ты ляжешь? — язвительно спросила Юля, перестав греметь посудой. — Мы же на кухне будем, музыку включим, разговаривать будем.
— Значит, лягу в зале, на диване. Или в вашей комнате, пока вы тут гуляете. Ванечка все равно крепко спит.
Повисла звенящая тишина. Артем перестал жевать, вилка застыла в воздухе.
— В какой еще нашей комнате? — медленно, с расстановкой произнес он. — Там Ванечка, там наши личные вещи. Туда не надо ходить. Это наша территория.
— Ах, ваши вещи? — Лена поставила чашку на стол с таким громким стуком, что ложечка подпрыгнула. — А мои вещи где, Артем? В пакетах на балконе? Я три месяца живу как беженка, хотя прав на эту квартиру у меня ровно столько же, сколько у тебя.
Вечером грандиозный скандал не случился только по одной причине: у Лены на работе произошел форс-мажор, привезли сложного пациента, и она задержалась на два часа, помогая врачу. Когда она вернулась, выжатая как лимон, гости уже расходились. На кухне стоял сизый дым от сигарет (курили в форточку, но тянуло внутрь) и запах дешевого алкоголя. Гора грязной посуды с остатками салатов и жирными пятнами соуса возвышалась в раковине, как Пизанская башня, грозя рухнуть в любой момент. Юля, веселая, раскрасневшаяся и слегка пьяная, махнула рукой:
— О, Ленка пришла! Я же говорила, задержится! Слушай, мы тут не успели прибрать, сил нет вообще. Ты же все равно сейчас чай пить будешь, сполосни заодно тарелки, а? По-родственному. А то я с ног валюсь, голова кружится.
Лена молча прошла мимо, даже не разуваясь, только сбросив тяжелые зимние ботинки у порога. Она заглянула в зал. Отец, Николай Иванович, сидел в своем любимом кресле и смотрел новости, сделав звук погромче, чтобы заглушить шум из кухни. Мама вязала бесконечный шарф, сидя на диване.
— Пришла? — отец кивнул, не отрываясь от экрана. — Там тебе котлет оставили, в холодильнике, на нижней полке. Разогрей.
— Пап, нам надо поговорить, — сказала Лена. Голос ее дрожал от напряжения.
Отец вздохнул, с неохотой нажал кнопку на пульте, выключая звук. Мама опустила спицы, тревожно глядя на дочь поверх очков.
— О чем, доча? Опять про деньги?
— О жилье, пап. Я так больше не могу. Я существую в нечеловеческих условиях. Я сплю на кухне возле мусорного ведра, ем стоя, мои зимние вещи гниют на балконе, потому что в шкафах нет места. Артем с Юлей ведут себя так, будто они тут полноправные хозяева, а я — гостья, которая загостилась и всем мешает.
— Ну, они молодая семья, ребенок... им нужно пространство, — начала мама свою привычную песню, которую Лена слышала каждый день.
— Я тоже была молодой семьей, — перебила Лена, чувствуя, как внутри закипает гнев. — И мы с Игорем снимали, крутились сами, брали подработки, к вам не ехали, не теснили. А Артем привел жену сюда, на все готовое. Ладно, я не против была, места всем хватало, пока меня не было. Но сейчас ситуация изменилась. Я вернулась домой. В свой дом.
В этот момент в зал вошел Артем, услышав свое имя. За ним, вытирая руки кухонным полотенцем, семенила Юля. Лица у обоих были недовольные — праздник был испорчен.
— Что тут опять обсуждают? Кости нам перемываете? — спросил брат, опираясь плечом о дверной косяк.
— Твоя сестра недовольна, — сказал отец, стараясь сохранять нейтралитет. — Говорит, тесно ей.
— Всем тесно! — вспыхнул Артем мгновенно, как спичка. — Мы втроем в одной комнате ютимся! Двенадцать квадратов на троих! Ванек растет, ему место для игр нужно, машинки катать негде, стол скоро ставить письменный к школе готовиться. А тут еще Лена со своими претензиями.
— Мои претензии? — Лена почувствовала, как дрожат руки. Она подошла к углу, где стояли ее клетчатые сумки, которые она так и не разобрала до конца за три месяца, потому что некуда было выкладывать одежду. Шкафы в зале были забиты родительским скарбом — старым постельным бельем, которое «жалко выбросить», и одеждой, которую никто не носил годами. Шкаф в спальне был оккупирован семьей брата.
Она начала нервно перекладывать стопки свитеров с кресла на диван, просто чтобы занять руки, освобождая себе место, чтобы сесть.
— «Мне тоже нужна комната, я здесь так же прописана», — напомнила старшая дочь, собирая свои вещи с дивана, которые мама туда сложила днем во время уборки, чтобы протереть пыль. — И я, между прочим, плачу за коммуналку. Не просто за себя, а полную треть от общей суммы, Артем. За тебя, за твою жену, за ребенка и за родителей часть перекрываю, потому что у них пенсия маленькая. А вы с Юлей живете на всем готовом и еще гостей водите за мой счет. Свет горит, вода льется...
— Мы копим на ипотеку! — визгливо крикнула Юля. — Ты же знаешь, как сейчас дорого! Первый взнос неподъемный! Нам надо о будущем ребенка думать!
— Я тоже хочу копить, — тихо, но отчетливо сказала Лена. — Но я половину зарплаты отдаю сюда — на еду, которую вы съедаете, на порошок, которым вы стираете каждый день, на коммуналку.
— Так, хватит считать копейки! — отец ударил ладонью по подлокотнику кресла. — Мы одна семья! Нельзя быть такими меркантильными!
— Вот именно! — подхватил Артем, почувствовав поддержку. — Семья должна помогать тем, кому сложнее. У нас ребенок! Расходы большие. А ты одна. Тебе проще. Сняла бы комнату и жила спокойно, никто бы тебя не трогал.
— Я смотрела объявления, — Лена достала телефон, открыла приложение. — Комната в общежитии на окраине, с клопами и соседями-алкоголиками — пятнадцать тысяч плюс свет. Моя зарплата — тридцать пять. На что мне жить? На остаток? Еда, проезд, одежда, лекарства? Вы мне предлагаете жить впроголодь, чтобы вам было комфортно?
— Ну, могла бы найти подработку, — фыркнула Юля, скрестив руки на груди. — Медсестры сейчас востребованы. Уколы на дому делать, капельницы ставить, массаж. Было бы желание, а деньги найдутся.
— Я и так работаю на полторы ставки! — голос Лены сорвался на крик. — Я прихожу домой, чтобы упасть и уснуть, а не слушать ваши пьянки на кухне и не мыть за вами посуду!
— Не смей так говорить про брата! — вдруг резко вступилась мама. — Они имеют право отдохнуть. Артем тоже устает на заводе, у него работа физическая. А ты в белом халатике ходишь, бумажки пишешь.
Лена посмотрела на мать с неверием. Обида комом встала в горле. Всегда так было. Артем — младшенький, любимый сыночка, ему всё прощалось, любой каприз. Лена — старшая, должна быть умной, должна уступать, должна терпеть, должна помогать. Эта роль была навязана ей с детства, и она, похоже, так и не смогла из нее выйти.
— Значит, так, — Лена выпрямилась. Усталость вдруг сменилась холодной, злой решимостью. — Если эта квартира общая, давайте делить её по справедливости. Выделите мне угол в зале. Поставьте ширму или шкаф передвиньте. Я перенесу раскладушку сюда.
— В зал?! — ахнула мама, прижав руки к груди. — Но тут мы с папой... Тут телевизор... Мы поздно ложимся, сериалы смотрим. Тебе свет мешать будет.
— А я рано встаю. Будем подстраиваться. Я не могу больше спать возле мусорного ведра под гул холодильника и нюхать ваши котлеты всю ночь.
— Нет! — рявкнул Артем, шагнув вперед. — В зале места нет, там проходной двор. А в нашу комнату я тебя не пущу. Даже не думай. Это наша территория, мы тут с ребенком. Ване пугаться будет.
— Ваша территория? — Лена горько усмехнулась. — Эта квартира получена отцом от завода тридцать лет назад. На нас всех. Ты палец о палец не ударил, чтобы её получить. И Юля твоя здесь вообще никто по документам, но командует больше всех.
— Отец, скажи ей! — Артем повернулся к Николаю Ивановичу, ища защиты у главы семьи.
Отец потер лысину, глядя в пол. Ему отчаянно не хотелось принимать решения, не хотелось конфликта. Он хотел тишины и телевизор.
— Лен, ну может, правда... пока потерпишь? — пробормотал он неуверенно. — Лето скоро, на дачу уедем с матерью, весь зал твой будет. Живи — не хочу.
— До лета еще четыре месяца, пап. Четыре месяца ада на раскладушке.
Разговор окончательно зашел в тупик. Крики продолжались еще полчаса, переходя на личности, вспоминая старые обиды, кто кому сколько денег занимал и не отдал, кто в детстве чью куклу сломал. В итоге Лена, не выдержав давления четырех человек против одной, схватила куртку и выбежала на улицу, в холодную февральскую ночь.
Она села на ледяную скамейку у подъезда, дрожа от холода и бессильной злобы. Слезы замерзали на щеках. Идти было некуда. Телефон пискнул — пришло уведомление от банка: списание за домашний интернет. Тот самый скоростной интернет, в котором Артем сутками сидел в онлайн-играх, а Юля смотрела сериалы в высоком качестве. Лена горько, истерически рассмеялась. Она оплачивала их развлечения, пока сама мерзла на улице.
На следующий день на работе Лена была сама не своя. Руки дрожали, когда она набирала лекарство в шприц.
— Дочка, ты чего такая смурная сегодня? Лица на тебе нет, — спросила пациентка, Анна Сергеевна. Она была «постоянным клиентом» процедурного кабинета, приходила на поддерживающие капельницы для сосудов. Интеллигентная старушка, бывшая преподавательница консерватории, всегда аккуратная, с ниткой жемчуга на шее, но бесконечно одинокая.
— Да так, бытовые проблемы, Анна Сергеевна, — отмахнулась Лена, затягивая жгут на тонкой, пергаментной руке старушки. — Не обращайте внимания. Сейчас немного уколю.
— Квартирный вопрос, что ли? — проницательно прищурилась старушка, глядя на Лену умными выцветшими глазами. — Булгаков был прав, он людей испортил окончательно.
Лена неожиданно для самой себя шмыгнула носом, и слезы брызнули из глаз. Нервы сдали. Прямо там, в кабинете, сидя на вращающемся стуле рядом с кушеткой. Она рассказала всё: про кухню, про брата, про равнодушие родителей, про то, как чувствует себя лишней в собственном доме. Анна Сергеевна слушала молча, не перебивая, лишь изредка кивая своей аккуратной седой головой.
— Знаешь, Леночка, — сказала она задумчиво, когда поток жалоб иссяк и Лена начала вытирать лицо салфеткой. — У меня ведь трешка в старом фонде, в «сталинке». Потолки высокие, лепнина... Только пусто там и гулко. Сын в Канаде, внуки даже по-русски толком не говорят. Звонят раз в месяц по видеосвязи, дежурные фразы, улыбки и «бай-бай». Соцработник ходит, продукты носит, полы моет, но... страшно мне одной по ночам. Вдруг сердце прихватит — и воды подать некому, и скорую вызвать не успею. Дверь вскрывать будут, когда запах пойдет...
Лена подняла заплаканные глаза, не понимая, к чему она ведет.
— Я вот смотрю на тебя, ты девка добрая, руки у тебя легкие, ни одного синяка не оставила. И честная ты, видно по глазам, совестливая. Давай так: переезжай ко мне. Комнату тебе выделю, самую светлую, с балконом. Денег за аренду с тебя брать не буду, мне пенсия позволяет, да и сын переводит. Будешь жить, платить только за то, что сама потратишь — свет да воду, ну и продукты свои. А взамен мне помогать будешь — давление померить вечером, укол сделать, если надо, чаю вместе попить, поговорить. Вроде как компаньонка или сиделка с проживанием, но без зарплаты от меня, зато и без платы за жилье. Живи сколько хочешь. Мне веселее, спокойнее, и тебе угол свой.
Лена замерла, не веря ушам. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. В наше время бесплатный сыр только в мышеловке.
— Анна Сергеевна, я... я даже не знаю. Это как-то неудобно. Мы же едва знакомы. Вдруг я вам мешать буду?
— Неудобно, милая, на кухне на раскладушке спать, когда тебе четвертый десяток идет. А людям помогать — это нормально. Соглашайся. С сыном я сегодня же созвонюсь, он только рад будет, что мать под присмотром профессионального медика, ему спокойнее спать в своей Канаде будет.
Вечером Лена возвращалась домой со странным чувством легкости, словно крылья выросли. В кармане лежал адрес Анны Сергеевны и связка ключей — старушка настояла, чтобы Лена взяла их сразу. «Чего тянуть? Сегодня суббота, переезжай спокойно», — сказала она.
Дома была привычная гнетущая тишина, прерываемая звуками телевизора. Родители смотрели очередной сериал, из комнаты брата доносились выстрели и взрывы компьютерной игры. На кухне снова была гора посуды — никто и не подумал помыть за собой после обеда.
Лена прошла в прихожую, вытащила из шкафа свой чемодан и начала молча сбрасывать в него вещи с полок.
— Ты куда это на ночь глядя собралась? — выглянула из зала мама, услышав шум молнии.
— Я съезжаю, мам.
Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы в замкнутом пространстве. Из своей комнаты выскочил Артем, за ним выглянула любопытная Юля.
— Куда? Нашла кого-то? Мужика подцепила? — ухмыльнулся брат.
— Нашла, — спокойно ответила Лена, методично укладывая стопку футболок. — Квартиру. Бесплатно.
— Это как это — бесплатно? — подозрительно спросила Юля, прищурившись. — Сейчас даже в подвале бесплатно не пустят. За красивые глаза, что ли? Или вляпалась куда?
— За доброе сердце и профессиональные навыки, Юля. То, чего у вас в дефиците. Буду жить у пожилой женщины, помогать ей по хозяйству и присматривать за здоровьем.
Она собиралась быстро, стараясь не смотреть на родных. Вещей было немного, за три месяца она так и не обросла бытом. Когда чемодан был закрыт и поставлен на колесики, Лена надела пальто и вышла в коридор. Вся семья стояла там, наблюдая за ней. В глазах отца читалась растерянность и какая-то детская обида, у мамы — испуг, у Артема и Юли — сложная смесь облегчения (ура, комната свободна!) и недоверия.
— А как же... коммуналка? — вдруг спросил отец.
Лена остановилась, уже взявшись за холодную металлическую ручку двери.
— Ах да. Коммуналка. Теперь это ваша забота. Делите на четверых. Или на троих, как решите. Справляйтесь сами.
— Но, Лена! — воскликнул Артем, осознав масштаб бедствия. — Пришли квитанции за зиму, там отопление, там огромная сумма! Мы не потянем без твоей части! У нас кредит за машину, нам Ване куртку надо!
— Вы же семья, — улыбнулась Лена, вспомнив вчерашние слова отца. — Помогайте друг другу. Потеснитесь в расходах. Артем, может, поменьше пива попьет и донатов в игру закинет, а Юля научится готовить экономнее, супчики варить, а не доставку заказывать.
— Ты нас бросаешь? — голос мамы дрогнул, глаза наполнились слезами. — Родных родителей бросаешь на старости лет? Ради чужой бабки?
— Я вас не бросаю, мам. Я просто освобождаю вам жизненное пространство. Вы же этого хотели? Чтобы никто не мешал, чтобы кухня была свободна, чтобы можно было гостей водить. Наслаждайтесь свободой.
Она открыла дверь. С лестничной площадки пахнуло сыростью, но для Лены это был запах свободы.
— Ленка, стой! — крикнул Артем, делая шаг вперед. Он вдруг понял, что вместе с сестрой уходит и её финансовая подушка безопасности, на которой они все так удобно и мягко устроились. — Не дури! Вернись! Мы выделим тебе угол, ладно! Поставим кресло-кровать в зале!
— Спасибо, не надо, — ответила Лена, не оборачиваясь. — Я нашла место, где меня ценят не за прописку и не за деньги, а за то, что я есть.
Дверь захлопнулась с сухим щелчком, отрезая её от прошлой жизни.
Прошел месяц.
Лена сидела на широком балконе сталинской высотки, кутаясь в теплый плед. С десятого этажа открывался потрясающий вид на весенний город, залитый закатным солнцем. Она пила ароматный чай с бергамотом из тонкой фарфоровой чашки. В квартире Анны Сергеевны было тихо, пахло старыми книгами, лавандой и немного лекарствами, но этот запах был уютным. Старушка оказалась замечательной соседкой: ненавязчивой, мудрой, с отличным чувством юмора. Они по вечерам читали вслух Чехова или просто молчали, и это молчание не тяготило. Лена впервые за долгое время выспалась, спина перестала болеть, а синяки под глазами исчезли.
Телефон на столике завибрировал. На экране высветилось: «Мама». Лена долго смотрела на экран, размышляя, стоит ли отвечать. Сердце предательски екнуло, но разум оставался холодным. Наконец, нажала «принять».
— Алло?
— Леночка, доченька, привет! — голос мамы был неестественно бодрым, заискивающим. — Как ты там? Не обижают тебя?
— Хорошо, мам. Всё хорошо. Живу в центре, комната огромная, хозяйка — золотой человек.
— Слушай... тут такое дело. Пришли квитанции за прошлый месяц. Там такие цифры страшные... И у Артема на работе сокращения премий, лишили квартальной за опоздания. У Ванечки сапожки порвались, весна же... Может, ты поможешь? Ну, хоть немного подкинешь? Все-таки ты здесь прописана, это и твой дом. Мы же не чужие люди.
Лена посмотрела на закат, заливающий крыши домов оранжевым светом. Вспомнила раскладушку у мусорного ведра. Вспомнила «Это наша комната». Вспомнила запах перегара и грязную посуду.
— Нет, мам, — твердо сказала она. — Я там не живу и ресурсами не пользуюсь. Я предоставила в управляющую компанию справку о временной регистрации в другом месте, так что за вывоз мусора и воду мне пересчитают, платить не придется. А отопление и содержание жилья — это плата за квадратные метры. Вы там живете, вы ими пользуетесь. У вас там тепло? Тепло. Вот и платите.
— Но это же несправедливо! Ты же собственница доли! — возмутилась мама, мгновенно сменив тон.
— Несправедливо — это выгонять дочь на кухню, когда она платит за половину квартиры. А теперь у меня свой бюджет, и я коплю на свою квартиру. Вы семья, вы справитесь. Пусть Артем найдет вторую работу, если денег не хватает. Я же нашла выход.
— Какая же ты черствая стала, Лена! — в трубке послышались рыдания. — Мы же тебя вырастили! Мы тебе жизнь дали!
— Вы вырастили удобную дочь, мама. Которая должна была молчать и платить. А я перестала быть удобной и стала счастливой. Извини, мне пора, мы с Анной Сергеевной в театр собираемся, она абонемент достала.
Лена нажала отбой и положила телефон экраном вниз. Сделала глоток чая. Он был удивительно вкусным. Впереди был вечер в театре, спокойная ночь в своей комнате на мягкой кровати и новая жизнь, в которой больше не нужно было извиняться за то, что ты существуешь.