Ну что, как выходные, так меня тянет на большие рассказы. Вот пишете вы мне: покороче, Анна Леонидовна. Всю неделю старалась покороче, но сегодня не удержалась. Будет пять частей. Три сегодня: в 2-00 (уже вышла), в 9-00 и в 14-00, завтра две части: в2-00 и в 9-00 окончание.
В квартире пахло жареной картошкой и каким-то моющим средством, которое старшая сестра Оля добавила в воду, когда мыла полы. Таня, прижав к груди потрепанный учебник по чтению, на цыпочках пробиралась в комнату, которую делила со старшей сестрой Олей. Уроки нужно было сделать до прихода отца, чтобы не нарваться на крик. Из прихожей донесся звук ключа, и девочка замерла, как мышь. Но это был только Юрка, её старший брат. Он, громко топая, прошел на кухню, бросил на стол портфель — тот звякнул, словно там была не тетрадка, а кусок железа — и распахнул холодильник.
— Мама, поесть чего есть? — рявкнул он на всю квартиру.
Из спальни родителей вышла мать, Алевтина Петровна. Увидев сына, ее лицо сразу смягчилось, на лице появилась ласковая улыбка.
— Юрочка, родной, устал, наверное, после школы. Сейчас, сейчас я тебе котлетку разогрею, и картошечки.
— А можно с хлебом? — спросил Юра, уже усаживаясь за стол.
— Конечно, можно все, — засуетилась мать, загремела сковородками.
Таня, переведя дух, было двинулась дальше, но тут взгляд матери упал на пол кухни. Лицо ее помрачнело, улыбка испарилась, как будто ее и не было.
— Танька! — раздался крик, острый и злой, как стеклышко. — Ты почему не помыла полы на кухне?
Восьмилетняя девочка вздрогнула, медленно развернулась. Она вошла на кухню, чувствуя, как холодеют пальцы на ногах.
— Мама, я помыла, — тихо сказала она, моргая светлыми, слишком большими для худенького лица глазами. — Утром, перед школой, ты же сама проверяла.
— Как помыла? — Алевтина Петровна с драматическим жестом указала под стол, где на линолеуме действительно виднелись несколько хлебных крошек и пара темных следов от уличной обуви. — Гляди, крошки под столом. Это что, чисто?
Таня взглянула на брата. Юра, не обращая на нее внимания, отламывал кусок от ломтя хлеба, и свежие крошки падали с его пальцев прямо на только что вымытый пол. Сердце у девочки сжалось от обиды.
— Это Юра пришел со школы, накрошил, — выпалила она, не думая. — Пусть сам за собой убирает. Он и сейчас крошки на пол бросает.
Наступила тишина, в которой шипело масло на сковороде. Юра поднял на сестру удивленные глаза, как будто увидел говорящего котенка. Алевтина Петровна вспыхнула.
— Ах ты, негодница, — ее голос взвизгнул. — Брат учится, старается, у него голова знаниями забита, а ты пол нормально вымыть не можешь? Он пришел уставший, а ты целый день невесть где болталась.
— Я не болталась, я в школе была, — чуть не плача, пробормотала Таня. — И у меня тоже «четверки» и «пятерки», я получше Юры учусь.
Но мать уже не слушала. Они за спором не заметили, как пришел отец. Он быстро вошел на кухню, привлеченный шумом. Николай Иванович был на восемь лет моложе жены, высокий, еще крепкий, с намечающимся брюшком.
— В чем дело? — рявкнул он, и его бас потряс воздух.
— Да вот, ленится наша младшенькая, убирать не хочет, — указала на Таню жена.
Отец одним движением сгреб девочку за плечо и дал легкий, но унизительный подзатыльник. Не больно, но унизительно.
— Хватит рот свой разевать, — прогремел он. — Быстро все убрала, чтобы пол блестел, или давай. Поедим, вымоешь, а сейчас крошки собери.
Слезы хлынули из глаз Тани, это было так несправедливо. Она, ничего не видя, полезла под стол, собирая ладонью крошки. В ушах гудело: «Брат учится… Брат старается…» А она что? Она тоже училась, во втором классе, и училась неплохо, её даже хвалили и так. и на собрании. Но, кажется, никто из родителей этого не слышал. Ее место было здесь, под столом, на полу, который она же и мыла.
Со стороны могло показаться, что семья у них была как все, даже красивая. Родителей на улице часто принимали за идеальную пару. Николай — статный, Алевтина — ухоженная, еще моложавая. Они всегда ходили вместе, «за ручку», как говорят. Мать не отпускала отца ни на шаг: в магазин — вместе, в гараж — она его провожает, на выходных — только вдвоем, прогулки в парке.
— Ах, какая пара, — вздыхали соседки у подъезда, глядя, как они идут, тесно прижавшись друг к другу. — Как два лебедя-неразлучника, редко такое увидишь.
И Алевтина Петровна расцветала от этих слов, а Николай Иванович важно подтягивал живот.
Но за крепкой дверью их квартиры звучала другая музыка. Таня, проползая с тряпкой по полу, снова и снова вспоминала вчерашнюю сцену. Она вышла ночью попить и замерла в темном коридоре, услышав сдавленные, шипящие голоса из спальни.
— Ты совсем за.до.лб.ала, — шипел отец. — Ходишь по пятам, как привязанная. Ты меня душишь, я даже в ванной не могу закрыться, ты под дверью стоишь, как тень.
— Коля, я же просто люблю тебя, — всхлипывал голос матери.
— Любишь? Душишь ты меня, надоело. Уйду я, слышишь? На*уй уйду отсюда!
Потом раздавался звук хлопающей дверцы шкафа, скрип ящиков. Мать начинала рыдать уже громко, театрально, и через минуту она выводила в коридор растерянных, сонных детей: Юру, Олю и маленькую Таню.
— На кого ж ты нас, сирот несчастных, покидаешь! — голосила она, обнимая всех троих. — На детей погляди. Я же как лучше хочу, всё для семьи!
Дети, испуганные полутьмой и криками, начинали хныкать и цепляться за отца: «Пап, не уходи, папочка, останься!» Николай Иванович, покрасневший, злой, в одних трусах и майке, смотрел на эту картину, и гнев его потихоньку сдувался, сменяясь усталым удовлетворением. Он тяжело вздыхал.
— Ладно, кончаем этот балаган. Все спать.
И он оставался. Это повторялось раз в несколько месяцев, как некий странный ритуал. Когда Таня стала чуть старше, она спросила у Оли, забиваясь к ней на кровать после одной такой сцены:
— Оля, а если папа взаправду уйдет, нам плохо будет?
Оля, уже почти взрослая, обняла ее.
— Не уйдет он, некуда ему идти-то, а маме это выгодно. Игра это у них такая, детей в заложники берут. Спи.
Убрав под столом, Таня вылезла, отнесла тряпку в ведро и поплелась в комнату. На пороге она столкнулась с Олей, возвращавшейся из школы. Оля взглянула на ее заплаканное лицо, потом на кухню, где мать нежно накладывала Юре в тарелку горку картошки, и все поняла.
— Опять? — тихо спросила она, проводя сестру в комнату.
— Крошки, — всхлипнула Таня. — Он накрошил, а меня…
— Знаю, знаю, — Оля тяжело вздохнула, притянула к себе сестренку, обняла ее. — Не реви, все равно ничего не изменишь.
— А почему? Почему мы должны все убирать, готовить, а Юрка — нет? Он даже носки свои в корзину для белья не несет! У Кати, моей подруги, дома всё вместе делают. Ее папа даже картошку жарил, я сама видела, и брат свои вещи сам складывает в корзину для белья и игрушки за собой убирает. А у нас…
Оля перебила ее, мягко, но твердо.
— Так папа хочет. У него Юрка — продолжатель рода, мужчина, его «голова думать должна». А мы — девчонки, наше дело — дом, уют, послушание. Пока мы с ними живем — живем по их правилам.
— Это неправильные правила, — упрямо прошептала Таня.
— Может, и неправильные, — согласилась Оля, и в ее глазах мелькнула какая-то далекая, жесткая искорка. — Поэтому, Танюша, учись хорошо и запоминай все, как есть. Вырастешь — в своей семье по-другому все устроишь. По-честному.
Она обняла сестренку, прижала к себе. От Оли пахло свежестью улицы и какой-то взрослой, недоступной для Тани самостоятельностью. За стеной слышалось бормотание телевизора и довольное чавканье Юры. Таня спрятала лицо на плече у сестры, та старшая, умная, знала, как устроить все по-честному. А Таня уже точно знала, как все устроено по нечестному.
Оля замолчала, и в комнате повисло тягучее молчание, нарушаемое только приглушенным гулом телевизора из-за стены. Таня вытерла лицо рукой и села, поджав под себя ноги.
— Но это же нечестно, — сказала она уже без слез, с каким-то новым, недетским упрямством. — У Кати тоже есть брат, Пашка, так он ей велосипед чинил, когда у нее цепь слетела. А родители заставляют его посуду мыть, говорят: «Все живем, все трудимся». А у нас Юрка даже свою тарелку в раковину не отнесет.
Оля усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.
— У Кати, видимо, другие родители, у нас — свои, и главный тут папа, его слово — закон. А его закон прост: Юра — наследник, продолжатель фамилии, он — главная инвестиция. В него вкладывают все: деньги, надежды, оправдания. А мы с тобой…
Она замолчала, выбирая слово.
— Мы что? — настаивала Таня.
— Мы — обслуга, приложение, чтобы наследнику было комфортно, сытно и чисто, чтобы он мог «головой думать». А наши головы, выходит, папе неинтересны.
Таня смотрела на сестру широко открытыми глазами. Слова Оли были, как холодная вода: неприятные, но отрезвляющие. Они расставляли все по полочкам, давали названия тому смутному чувству обиды, которое копилось годами.
— Значит, я всегда так и буду под столом пол мыть за ним?
— Нет, — резко сказала Оля, и ее глаза вдруг загорелись. — Не всегда. Ты вырастешь, уедешь, создашь свою жизнь. И вот тогда, в своей семье, ты все сделаешь по-другому. Ты не будешь повторять эту иерархию, запомни это. А пока — терпи и наблюдай, учись на их ошибках, чтобы своих не делать.
Она встала и потянулась, ее кофта задралась, обнажив тонкую полоску живота. Она была уже почти взрослая, и в ее решительности таилась сила, которой Таня пока только восхищалась.
— И главное, — добавила Оля уже из-за двери, — учись хорошо, это твой шанс. Образование — это твой личный выход, не теряй шанс на нормальную жизнь.