Знаете, что самое мерзкое в финансовой зависимости? Не то, что ты денег не имеешь — черт с ними, с деньгами. А то, что не имеешь права на тишину. На свое личное, крохотное пространство. Маша это чувствовала, как перманентную мигрень. Уже два года они жили у Тамары Павловны, и эти два года превратились в нескончаемый день сурка, где ты всегда кому-то должна.
— Маша! Что ты там стучишь? Я же просила — не стучать! У меня голова!
Этот голос. Противный, как скрип несмазанной двери. И всегда — с наездом.
Маша сглотнула, оторвавшись от монитора. Она фрилансер, а Тамара Павловна уверена, что «сидение за компьютером» — это не работа, а «бессмысленное просиживание штанов».
— Тамара Павловна, я работаю. У меня звонок через пять минут.
— Да что там у тебя за работа такая? Вот в наше время...
Опять! Маша чуть не заскрипела зубами. Она должна была обеспечить себе и Ване будущее, пока Ваня, как всегда, «находится в поиске». Находился он в поиске уже год.
Самое страшное, конечно, было не это. Страшно было ощущение, что ты — вещь. Все ее вещи, ее жизнь — все лежало в шкафу, в комнате, которая была временно их. И этот шкаф, казалось, был под круглосуточным видео-наблюдением.
Вчера Маша сделала то, что делала уже три месяца: маленький, осторожный шаг к свободе. Она подписала договор аренды на крохотную студию в другом районе. Не для них с Ваней — только для себя. Это был ее Запасной Аэродром. Ее побег.
Ее паспорт и сложенный договор аренды хранились в старой металлической коробке из-под имбирного печенья, спрятанной под стопкой свитеров. Только визитку Маша, по небрежности, оставила внутри паспорта на первой странице — это и была ее роковая ошибка.
— Маша! Я на минутку! — В дверь, конечно, никто не стучал.
Тамара Павловна, в своем вечном халате с пятнами, вплыла в комнату. Глаза, как два острых ледяных осколка.
— Мне для ЖЭКа понадобилась твоя прописка. Проверить! Ты ж понимаешь, надо! А то вдруг долги, а мне потом отвечай! Дай-ка мне паспорт!
И вот тут Маша поняла: прописка ей не нужна. Ей нужен был доступ. Ей нужна была информация. Свекровь взяла паспорт и неспешно, с ее паспортом, вышла из комнаты.
Маша сидела, как каменная. Сердце — тяжелый, липкий комок — стучало где-то в горле. А вдруг... вдруг я оставила что-то лишнее в паспорте?
И только Тамара Павловна вышла, Маша услышала, как свекровь почти тут же вернулась. В дверях она остановилась:
— Ой, Маша, а я забыла! — голос неестественно высокий. — Я у тебя, кажется, там на столе свой платок оставила.
И пока Маша, напряженно следившая за монитором, отвернулась, свекровь мгновенно, одним движением, наклонилась к тому месту, где стояла шкатулка с паспортом. Маша не видела, что она взяла. Но точно знала, что Тамара Павловна залезла туда, куда не должна.
Через десять минут Тамара Павловна вернулась. Лицо — маска. Ни единой эмоции. Она кинула паспорт на стол. Небрежно.
— Вот. Все в порядке. Иди, умойся, попей чайку. А то бледная ты что-то.
Вся эта показная забота — хуже пощечины. Маша взяла паспорт, руки тряслись. Открыла...
— …нет визитки риелтора, — прошептала Маша.
Ее там не было. Наверное, просто выпала, когда свекровь листала... нет. Тамара Павловна нашла это. И теперь она знала. Она забрала доказательство.
Именно в этот момент раздался громкий, визгливый звонок мобильного. Свекровь, стоящая в дверях, подняла трубку. Ее голос изменился. Стал жестким, как стальная проволока.
— Ванечка! Ты где сейчас? Срочно. Бросай все и немедленно домой! У нас ЧП! Чрезвычайное происшествие, сынок!
Маша поняла, что у нее есть пять минут, пока Ваня доедет. У Тамары Павловны на лице не было гнева, не было обиды. Была чистая, кристальная жажда контроля. Она смотрела на Машу, как на сбежавшую крысу, которую вот-вот загонят в угол.
— Давай, девочка. Собирайся. Будем разговаривать. И твоего мужа послушаем. Как он, наконец, защитит свою мать от твоих тайных планов.
Маша сидела на краешке кровати, и ей казалось, что ее собственный пульс бьет не в висках, а в вибрирующем воздухе, пропитанном озоном перед грозой. Ваня должен был приехать с минуты на минуту. Тамара Павловна, вернувшаяся в комнату, даже не посмотрела на нее. Она сидела в кресле, чинно, сцепив руки на коленях, и это спокойствие было хуже любого крика. Вот оно, вторжение. Не просто в шкатулку — в будущее.
— Ты чего сидишь? — голос свекрови был мягким, слишком мягким. — Приведи себя в порядок. Твой муж едет, а ты тут... растрепанная.
Маша не ответила. Пропавшая визитка. Она была единственным материальным доказательством ее тайного плана, и теперь она — козырь в руках Тамары Павловны. Маша чувствовала себя шахматной фигурой, которую вот-вот зажмут в угол.
Скрежет ключа в замке. Ваня.
Он влетел в комнату не просто обеспокоенный, а напуганный. Его глаза метались, как мышь в ловушке: от матери — к Маше.
— Мам! Что случилось? Ты сказала — ЧП!
Тамара Павловна не встала. Она лишь тяжело вздохнула. Знаете, такой вздох, которым женщины сворачивают горы вины.
— Сыночек, ты присядь. Я не знаю, как тебе сказать. Мне страшно. Мне кажется... — она сделала паузу, чтобы этот яд проник глубже. — Мне кажется, наша девочка... решила нас бросить.
Ваня побледнел. Он посмотрел на Машу. В его глазах не было ни удивления, ни вопроса, ни, тем более, сочувствия. Была одна, всепоглощающая трусость.
— Маш, это что, правда?
— Я... я просто устала, Ваня, — Маша поднялась, руки замерзли. — Устала от жизни здесь, от контроля... Я хотела начать свою жизнь.
— Свою жизнь?! — Тамара Павловна взорвалась, но не криком, а шепотом, который был в сто раз страшнее. — А наша жизнь, сынок? Твоя жизнь? Значит, ради своих эгоистичных желаний она готова бросить тебя? Тебя, который ищет себя?!
Она повернулась к Ване, и на ее лице была такая боль и такое горе, что Маше захотелось крикнуть: «Не верь ей! Она играет!» Но горло сковало.
— Она даже не подумала о том, что ты будешь чувствовать! Что я буду чувствовать! — Тамара Павловна схватилась за сердце. — А ведь это я... я попросила у нее паспорт только для того, чтобы убедиться, что мы все тут прописаны и что она не влипнет в какую-нибудь историю с долгами! Я же о ней заботилась! И вот...
Тут Тамара Павловна театрально достала из кармана халата ту самую, скомпрометированную визитку риелтора и показала Ване.
— А что я нашла? Вот! Визитка какого-то чужого риелтора! Она тайно готовила себе гнездышко! Сбежать хотела!
Ваня сел рядом с матерью на диван. Это движение — простое, инстинктивное — выключило Машу из их семейного круга. Он приобнял мать.
— Маш, ты что, совсем... — Ваня качнул головой. Это была не злость, а паника, что его спокойный мирок рушится. — Ты понимаешь, как ты маму напугала? Ты подумала, что она будет тут одна? Без тебя? И ты тайком от меня, от мужа, планируешь сбежать?
Вот он, момент предательства. Маша ждала: сейчас он скажет, что понимает, что она устала, что они поговорят. Что он защитит ее. Но нет.
— Я не сбежать хотела, а уйти, — Маша говорила тихо, но каждое слово было, как молоток. — Я устала от того, что у меня нет права даже на свою личную жизнь. А ты, Ваня, ты никогда меня не защищаешь!
— А от кого тебя защищать, Маша?! — тут Ваня впервые повысил голос. Это была паника. — От мамы?! Она старается! И вообще, она нас тут приютила! А ты неблагодарная!
Тамара Павловна подняла голову, глаза ее светились триумфом.
— Вот именно, сынок. Неблагодарность. Маша, — она посмотрела на невестку сверху вниз, — чтобы мы с твоим мужем тебя простили... — она снова взяла Ванину руку и прижала к груди. — Ты должна извиниться. Перед нами обоими. За твой... побег. И пообещать, что никаких больше глупостей ты делать не будешь.
Ваня кивнул, подкрепляя мамино требование.
— Да, Маш. Извинись. И тогда все будет, как раньше.
Маша стояла посреди комнаты, в ловушке. Ей только что предложили предать себя. Свои мечты о тишине, о свободе. Она смотрела на них: на Тамару Павловну, которая наслаждалась своей ролью жертвы и победительницы, и на Ваню, который выбрал комфортное положение «маменькиного сынка», а не роль мужчины.
Ее губы дрогнули. Она должна сказать: «Простите». Она должна склониться. Но...
Вместо этого, ее глаза загорелись. Это был огонь, которого не было два года. Огонь чистой, раскаленной ярости.
— Нет, — сказала Маша. Голос был хриплым. — Я не буду извиняться.
***
— Нет, — повторила Маша. Теперь это слово не было хриплым. Оно было твердым, как лед. — Я не буду извиняться. И знаешь, почему? Потому что я не виновата.
Тамара Павловна, которая уже приготовилась принимать покаяние, вскочила с дивана. Вся ее маска жертвы слетела.
— Ах ты, неблагодарная гадина! Это ты будешь нам тут дерзить?! После всего, что мы для тебя сделали?! Мы тебя приютили!
— Вы меня не приютили, Тамара Павловна, — Маша сделала шаг вперед. Она дышала ровно, и эта внезапная сила в ней заставила свекровь отступить. — Вы меня использовали. Использовали Ваню, чтобы он меня контролировал, а меня — чтобы я тащила наши финансы. А пока я тут работала, как загнанная лошадь, вы лезли в мои вещи.
— Лезла! И правильно делала! — взвизгнула свекровь. — Чтобы ты моего Ваню не увела! Чтобы ты не развалила нашу семью!
Ваня, который все это время держался за маму, как утопающий за спасательный круг, наконец подал голос:
— Маш, ну прекрати! Ты же видишь, ты маму расстраиваешь! Извинись, и давай поговорим, как взрослые люди!
— Взрослые люди, Ваня? — Маша повернулась к нему. И в этот момент она увидела не мужа, а ребенка в теле почти тридцатилетнего мужика. — Взрослые люди не прячутся за маминой юбкой, когда их жену унижают.
Маша подошла к своему столу, открыла ту самую шкатулку, достала спрятанный договор аренды и... еще одну, аккуратно сложенную папку.
— Ты хотел поговорить, как взрослый? Давай.
Она кинула договор Ване в руки. Тот поймал, как мячик, и уставился на название: «Договор найма жилого помещения».
— Это... это что такое?
— Это моя свобода, Ваня.
Тамара Павловна, заглянув ему через плечо, ахнула.
— Отрава! Она все-таки сбегает!
— Не сбегаю, Тамара Павловна. Я ухожу. — Маша взяла в руки ту самую папку. — Ухожу от тебя и от твоих вечных претензий. И от тебя ухожу, Ваня, от твоей пассивности.
Она открыла папку и выложила на стол два.
— Что это?! — Ваня, казалось, даже дышать перестал.
— Вот это, Ваня, — Маша указала на первый документ. — Это наше с тобой Заявление о расторжении брака по обоюдному согласию. Я его подписала неделю назад. Твоя подпись — и ты свободен, Ваня. Можешь жить с мамой, искать себя и быть тем, кем тебе комфортно. Я забираю только свои вещи и свою фамилию. Больше мне от тебя ничего не нужно.
Тишина. Звенящая, как разбитое стекло. Тамара Павловна стояла с открытым ртом. Расторжение брака. Это было хуже любого микрозайма. Это была потеря контроля в квадрате.
— Ты... ты не имеешь права! — свекровь попыталась схватить документы, но Маша отдернула папку.
— Имею, — Маша улыбнулась. Это была холодная, победоносная улыбка. — А вот это, Ваня, — Маша указала на второй документ. — Это исковое заявление о разделе совместно нажитого имущества.
Ваня замотал головой:
— Какое имущество?! У нас же нет ничего! Только твой ноутбук!
— Ошибаешься, Ваня. Ты забыл. Год назад мы купили в кредит машину, которую ты взял на себя — «потому что у тебя лучше кредитная история». Помнишь?
Ваня сглотнул. Машина стояла внизу, старенькая, но их. — Ну... да...
— Так вот. Если ты не подпишешь расторжение брака сейчас, — Маша смотрела ему прямо в глаза, и в них не было боли, только сталь. — Я подаю заявление в суд завтра утром и делю машину пополам. А тебе с мамой придется продавать ее, чтобы отдать мне мою долю. И я знаю, что машина тебе нужна, чтобы ездить на собеседования.
Это был Двойной Удар. Развод — это эмоциональный шок для матери, а раздел имущества (машины) — это удар по Ваниному комфорту и наконец-то по его пассивности. Он должен будет действовать.
Ваня смотрел на мать. Смотрел на машину. В его глазах впервые боролись страх потерять мамину любовь и страх потерять машину. И, к стыду Маши, машина побеждала.
— Мам, — прошептал он, глядя на Тамару Павловну. — Ну... давай, может, подпишем...
Свекровь вскрикнула, как будто ее ударили ножом.
— Ваня! Твой мужской долг! Семья!
— Мам, но... машина...
— Вот так, Тамара Павловна, — Маша положила перед Ваней ручку. — Ваш сыночек не стал защищать меня от вас. Зато теперь он не защищает вас от меня!
Ваня с дрожащей рукой взял ручку. Он быстро, не глядя, поставил свою подпись на Заявлении о расторжении брака.
Маша молча взяла папку. Она подошла к своему шкафу. Взяла свой рюкзак. И даже не оглянулась на двух совершенно разбитых людей, стоящих посреди комнаты.
— Прощайте. Я не желаю вам зла. Я желаю вам жить так, как вы заслуживаете.
Она вышла из комнаты. Закрыла дверь. И, только оказавшись на улице, вдыхая свежий, холодный воздух ноябрьского города, Маша почувствовала: Она свободна.