У Глеба умер пёс. Не умер — его не стало. Разница есть. Его Валет, помесь лабрадора с чем-то лохматым и добрым, просто исчез из реальности, пока Глеб находился в командировке.
Гостиница для собак «Лапки» хвалилась пятизвёздочным уходом. Глеб, замотанный срочным проектом, клюнул. Привез Валета, его лежанку, килограмм любимых печенек.
Директор, мужчина с руками боксера и сияющей улыбкой, похлопал его по плечу: «Не волнуйся, отец. У нас псы, как принцы живут».
Десять дней Глеб звонил каждый вечер. «Всё отлично, гулял, кушал», — звучало в трубке.
На одиннадцатый, возвращаясь из аэропорта, он получил смс: «Заезжайте для расчётов и получения документов».
Документов оказалась пачка. Акт о внезапной смерти. Счета за срочные анализы, УЗИ, реанимацию. Счёт за услуги крематория. Итог — 74 300 рублей.
Глеб стоял на красивом плиточном полу в холле «Лапки» и не понимал, что случилось. Директор же с сияющей улыбкой объяснял, что сделали всё возможное и даже невозможное.
— Где… прах? — выдавил Глеб.
— Прах? — улыбка дрогнула. — Коллективная кремация, как в пункте 7.2 договора, который вы подписывали. Экологично и экономно.
Глеб подписывал, не читая. Он кивнул, расплатился картой, взял пачку бумаг. Вышел на улицу.
Была весна. Пахло бензином и мокрым асфальтом. Он сел в свою машину, припаркованную у самого входа в «Лапки», и час просто сидел, глядя на точку на лобовом стекле, где высохла капля. Слез не было. Была вата в черепе и тихий, невыносимый гул.
Затем завёл двигатель и поехал, не думая о маршруте. Руки сами вырулили на знакомую улицу, к его дому.
На подъезде, почти не снижая скорости, свернул на парковку у супермаркета. Зашёл внутрь, взял с полки первую попавшуюся бутылку с сорокоградусной, расплатился. Действия были чёткими и пустыми, как у робота.
Вернулся к своей машине, стоявшей в дальнем углу стоянки. И увидел женщину.
Она сидела прямо на асфальте, прислонившись к борту тёмно-бордового «Фольксвагена». Не девушка — женщина лет сорока пяти, в светлых кроссовках и дорогом, но мятом пальто. Её трясло крупной, неудержимой дрожью, лицо было мокрым и красным, как у ребёнка.
Глеб остановился. Ему было всё равно. Но пройти мимо — не вышло. Ноги вросли в асфальт перед этой человеческой бедой.
— Вам помочь? — спросил он хрипло.
Она взглянула на него, не видя.
— У меня кошка… Муська. Двадцать два года. Сегодня умерла. У меня теперь… никого нет.
В её голосе была такая знакомая, звонкая пустота, что Глеб ответил, не думая:
— У меня пёс умер. Пока я в командировке был. Вот. — Он потряс пачкой бумаг. — Только что документы из зоогостиницы получил.
Женщина перевела взгляд на бумаги, потом на его лицо.
— Подлые, — тихо сказала она. Это было не ругательство, а диагноз.
— Да, — согласился Глеб.
— Я не могу домой идти. Там пусто.
— И я не могу.
Она помолчала, вытерла лицо ладонью.
— Поедем, — сказала она. — Просто поедем куда-нибудь Я за руль не могу, трясутся руки. Вы ведите. — Она коротко, почти не глядя, кивнула в сторону темно-бордового «Пассата». — Моя машина.
Радуга
Они ехали за город, по старому шоссе. Её звали Ирина. Она молчала, смотрела в окно на мелькающие сосны. Дождь начался снова — мелкий, настырный, весенний. Он застилал всё серой пеленой.
Машина сама, будто по памяти, съехала на знакомый съезд.
— Куда это мы? — спросила Ирина, очнувшись.
Глеб посмотрел на дорогу, которую не выбирал сознательно.
— Не знаю. Руки сами повернули. Мы... я с Валетом сюда часто выезжал. На эту поляну. Бросить палку, просто побегать.
— Я понимаю, — тихо сказала она. — Значит, так надо.
«Пассат» подпрыгивал на колдобинах разбитой лесной дороги. Ветки хлестали по стеклам. И вдруг — они выбрались на край огромного, уходящего в туман поля. И дождь… прекратился. Будто кто-то выключил кран.
Ирина открыла окно. Пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то острым, живым.
— Смотрите, — прошептала она.
Из леса напротив, из самой гущи тумана, выползала радуга. Не дуга, а целый мост. Яркий, неестественно близкий. Он упирался одним концом прямо в поле, в двухстах метрах от них.
— Говорят… они на радугу уходят, — сказала Ирина глухим голосом. — Души зверей.
— Моего сожгли в общей печи, — отрезал Глеб. Горькая желчь поднялась к горлу. — От него даже пепла не осталось. Только эти бумаги.
Ирина молча смотрела на радугу через лобовое стекло. Потом вдруг резко открыла дверь, вышла и, не оглядываясь, зашагала вперед — в поле, по мокрой траве, прямо к основанию радуги. Её пальто распахнулось.
— Ирина! — крикнул Глеб.
Она обернулась. Лицо было странным — не безумным, а сосредоточенным.
— Иди сюда! — позвала она. — Смотри!
Он вышел. И увидел. У самого края леса, там, где цвета радуги таяли в тумане, что-то шевельнулось. Что-то тёмное, крупное, неуклюжее. Вывалилось из кустов, пошатнулось и рухнуло.
Сердце Глеба сжалось в ледяной ком. А потом взорвалось визжащей ракетой где-то в горле. Он побежал. Ноги вязли в грязи, он спотыкался, падал, снова вскакивал. Он уже не видел ни Ирины, ни радуги — только эту тёмную груду у леса.
Это был Валет.
Весь в грязи, в репьях, с облезлым боком и жуткой, свежей ссадиной на крупе. Он лежал, тяжело дыша, и когда увидел Глеба, его огромный, глупый хвост с белым кончиком слабо дрогнул по земле. Раз. Ещё раз.
Глеб упал на колени рядом, не веря глазам, руки сами потянулись к мокрой, грязной голове. Пёс тяжело лизнул его ладонь. Язык был шершавый и тёплый. Настоящий.
— Живой, — сказал за его спиной голос Ирины. Она стояла, сняв своё дорогое пальто. — Заверни. Неси. Везём в город, к моему ветеринару.
Они ехали, нарушая все правила. Валет, завёрнутый в кашемир, лежал на заднем сиденье и тихо поскуливал. Ирина, полуобернувшись, не отрывала от него взгляда, одной рукой придерживая пса, чтобы он не съехал. Второй — набирала номер.
— Святослав, это Ирина. Через пятнадцать минут буду у вас с тяжёлым пациентом. Собака. Живая. — Она оторвалась от трубки. — Глеб, давай. Он ждёт.
Клиника «Арника» встретила их ярким светом. Двери уже были распахнуты, в проёме стоял бородатый мужчина в халате — сам Святослав, и с ним санитар.
— Сюда, на стол, быстро! — бросил ветеринар.
Ирина, помогла Глебу переложить Валета на каталку. Санитар рванул с каталкой за дверь с красным крестом.
Глеб и Ирина остались в пустой приёмной. Глеб прислонился к холодной стене и закрыл глаза. В голове была густая, гудящая пустота.
Святослав вышел к ним в приёмную минут через сорок, вытирая руки бумажным полотенцем.
— Откачаем, — сказал он просто. — На грани. Сильнейшее истощение, обезвоживание, стресс. Но кости целы, внутренних повреждений нет. Ссадины зашили. Сейчас на капельницу.
Глеб молча кивнул. Ирина спросила за него, глядя на окровавленное пальто на полу:
— Доктор… что с ним сделали? Он же как… как с бойни.
Святослав мрачно хмыкнул, заметив пачку бумаг из «Лапок» в руке у Глеба.
— Случайно не оттуда? Третья история за месяц. «Неудобных» живых питомцев вывозят, чтобы «смерть» по дороге случилась. Ваш сбежал. Хорошо, что не пристрелили.
Он достал из шкафа аптечку, налил в два стаканчика микстуру.
— Валерьянки с глюкозой. Пейте. От шока.
Они выпили густую, приторно-сладкую жидкость. Глеб почувствовал, как дрожь в руках утихает, уступая место холодной, ясной тяжести.
Он посмотрел на Ирину. Она смотрела на него.
— Мы ненадолго, — сказал Глеб ветеринару.
Святослав тяжело вздохнул.
— Ладно. Он у меня. Только не наделайте глупостей. Доказательства собирайте, а не синяки.
Через двадцать минут Глеб стучал в бронированную дверь зоогостиницы «Лапки». Директор открыл, сияющая улыбка сползла с его лица, едва он увидел Глеба, а за его спиной — Ирину, которая держала телефон экраном к себе, запись уже шла.
— Мы к вам, — тихо сказал Глеб. Голос был ровным, без эмоций.
— По какому вопросу? Документы вам все переданы, — голос директора стал неестественно гладким, напряжённым. Его взгляд скользнул по Ирине с телефоном.
— Документы?. Вы продали мне кремацию живого пса. Вот он, — Глеб ткнул пальцем в экран телефона, который протянула Ирина.
Там было свежее фото Валета на капельнице. — Или сейчас приедет полиция и мы откроем дело о мошенничестве и жестоком обращении. Или вы возвращаете все деньги за «услуги» и за лечение. Сейчас. Наличными.
Директор попытался захлопнуть дверь. Глеб упёрся в неё плечом, дверь отлетела, ударив того в переносицу. Всё произошло быстро, грязно и без красивых ударов.
В тесном коридоре была давка, короткий стон, хрип и скрежет спины директора о вешалку. И низкий, дрожащий от сдержанной ярости, голос Глеба прямо над его ухом: «Моего пса хотели сжечь. Живьём».
Через десять минут он вышел с конвертом. Ирина ждала у машины.
— Всё? — спросила она, глядя на конверт в его руке.
— Всё, — сказал он. — Завтра напишу заявление.
Он открыл конверт, отсчитал половину. — Возьмите. За пальто. За всё.
Она мягко отвела его руку.
— Не надо. Лучше отвезите меня куда-нибудь, где накормят. Я есть хочу. А потом… к Валету. Я за руль всё равно не могу.
Он кивнул, забрался на водительское место. Через минуту «Пассат» отъехал от здания «Лапок», оставляя его в темноте.
Они ехали по ночному городу. Дождь кончился. Валет был жив. Злодей повержен. Ирина смотрела в окно на проплывающие огни.
— Муся не вернётся, — сказала она про свою кошку. Не с грустью, а с тихим, окончательным пониманием.
— Нет, — согласился Глеб. — Но мой — вернулся.
— Ну и хорошо, — тихо сказала она. — Значит, хоть один должен был вернуться. — Ирина повернулась. Её лицо в мерцании фар было красивым и очень усталым.
Через месяц Валет, зализавший раны и отъевший бока, с грохотом скатился с дивана на звук звонка. Он нёсся в прихожую, а Ирина в это время стряхивала с куртки дождь и доставала из сумки коробку с ещё тёплым пирогом.
А Глеб, глядя на них, думал, что жизнь — странная штука. Как дождь за окном. Может захлестнуть с головой, а может — стихнуть, оставив после себя лишь мокрый блеск асфальта, глупое виляние собачьего хвоста и чей-то знакомый голос в тишине.
И втроём уже не так пусто.
Друзья, если эта история нашла в вас отклик — буду рад вашей подписке на канал «Записки Филина» и комментарию. Для тех, кто захочет поддержать канал, — сделать это можно через форму донат.
И просто спасибо, что читаете.