Глава 6: Сигнал из ниоткуда и тень координатора
Возвращение в базу «Перевал» было встречено без фанфар, но с ощутимым облегчением. Михаил-бобёр, встретив их у ворот, лишь кивнул, уловив по их виду, что задание выполнено, и не стал лезть с расспросами. Координатор в эфире коротко подтвердил: «Сигнал с «Скалы» стабилизировался. Данные получены. Отдыхайте».
Отдых, впрочем, был недолгим. Уже на следующее утро, когда группа завтракала в общей столовой (Электричка пыталась объяснить повару-роботу принцип работы индукционной плиты, чем привела его в лёгкий системный сбой), на планшете Редискина резко замигал экстренный вызов.
Это был не обычный сеанс связи. Это был приоритетный канал, зашифрованный на уровне, доступном лишь нескольким старшим оперативникам. На экране не было видео — только строка текста, идущая напрямую от координатора, вернее, от его личного идентификатора:
«Редискин. Немедленно в мою служебную капсулу. Только ты. Вопрос касается данных с «Скалы». И... вашего нового консультанта. Галины. Это не обсуждается. Координатор.»
Текст был сухим, но в нём чувствовалось несвойственное координатору напряжение. И упоминание Галины... Редискин нахмурился. Он отложил кружку и, кивнув остальным, что «нужно уточнить детали отчёта», направился в самый защищённый отсек базы.
Капсула координатора была маленькой, стерильной комнатой без окон, заполненной экранами и серверами. Сам координатор, как всегда, был лишь голосом из динамиков. Но сегодня этот голос звучал... иначе. Более приглушённо, с едва уловимыми паузами.
— Редискин, закрой дверь. Двойной протокол тишины.
Редискин выполнил приказ. В капсуле воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением серверов. — Я слушаю, — сказал он, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Данные с «Скалы», — начал координатор, и его голос, обычно такой ровный и безэмоциональный, дрогнул. — Ты передал их вчера вечером. Вместе с... личными записями вашего консультанта. Расшифровка первичного слоя показала ожидаемое: остаточные эмоциональные паттерны, привязанные к локации. Но затем... — на экране перед Редискином всплыли строки кода, графики частот. — Затем мой глубокий анализ выявил вторичную модуляцию. Скрытую. Она была вплетена в сам сигнал «обиды» этого... Сергея. Как водяной знак.
Редискин вгляделся в данные. Среди хаоса эмоций и обрывков воспоминаний о заводе чётко проступала повторяющаяся последовательность. Не слова, а нечто иное — ритм, похожий на... отсчёт. — Что это? — спросил он. — Координаты, — тихо ответил координатор. — Не пространственные. Временные. Или... межслойные. Они указывают не на место, а на момент. На точку в прошлом. И сопровождаются... идентификатором.
На главном экране высветилась запись. Всего одна строчка, вырванная из контекста, но от неё веяло леденящим душу знакомством:
«...протокол «Белый Шум». Санобработка сектора 7. Ответственный: оператор Галина. Статус: ВЫПОЛНЕНО...»
Редискин замер. Санобработка. Это был старый, почти легендарный термин, означавший не очистку, а полное стирание. Стирание данных, памяти, а в некоторых слухах — и реальности на локации. И ответственным значилась... Галина. — Это... ошибка, — наконец выдавил он. — Совпадение. Она... она просто записывает истории. Она не... — Я проверял, — голос координатора прозвучал с беспощадной чёткостью. — В архивах верхнего уровня, доступ к которым у меня появился... позавчера, есть упоминание. Оператор «Сказитель». Специализация — работа с нарративными аномалиями через их фиксацию и... последующее архивирование. Другими словами, она не просто записывала. Она закрывала истории. Навсегда. Её последнее задокументированное задание — как раз «санобработка» того самого сектора, откуда, по нашим данным, и «пришёл» Сергей со своей обидой. И её блокнот... — координатор сделал паузу, — это не дневник. Это инструмент. Возможно, оружие.
В капсуле стало душно. Редискин вспомнил тихую девушку с печальными глазами, которая просила записать историю Сергея, чтобы «не забылось». Ирония ситуации была горькой, как полынь. — Зачем она с нами? — спросил он, уже почти не ожидая внятного ответа. — Не знаю, — честно признался координатор, и в его голосе впервые зазвучала усталость. — Может, она потеряла память. Может, это часть её нового задания. А может... сигнал со «Скалы» был не случайностью. Он был маяком. Для неё. И эти координаты в данных... они указывают на источник. На то, откуда началась вся эта история с «санобработками». Тебе нужно выяснить правду, Редискин. Но будь осторожен. Если она — то, что говорят архивы... то ваша группа ходит по лезвию бритвы. И следующий рассказ, который она закроет в своём блокноте, может оказаться... нашим.
Связь прервалась. Экран погас, оставив Редискина в полумраке капсулы с тяжёлыми мыслями. Он вышел в коридор, и яркий свет ламп резанул глаза. В голове крутились обрывки: печальная улыбка Галины, её тихий голос, просящий записать историю... и холодные строки архива: «Санобработка. Статус: ВЫПОЛНЕНО».
Он вернулся в столовую. Всё было как прежде: Ёж спорил с роботом-поваром о калорийности сухпайка, Электричка и Тимофей что-то паяли на коленке, Синий Кот дремал на подоконнике, греясь в луче искусственного солнца. И Галина. Она сидела в уголке, склонившись над своим блокнотом, что-то быстро и аккуратно выводила пером. Её лицо было спокойным, сосредоточенным.
Редискин подошёл и сел напротив. Она взглянула на него и улыбнулась своей обычной, немного грустной улыбкой. — Всё хорошо? — спросила она. — Координатор не ругался за нашу... импровизацию с Сергеем? — Нет, — ответил Редискин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё в порядке. Он... оценил результат. — Он сделал паузу, глядя на блокнот. — Что пишешь? — Про сегодняшнее утро, — сказала Галина, слегка прикрывая страницу ладонью. — Про то, как робот-повар пытался понять, что такое «мамин рецепт» и выдал на завтрак пасту из питательных таблеток с ароматом «домашнего пирога». Получилось... трогательно. И несъедобно.
Она рассмеялась тихим, серебристым смешком. И в этот момент Редискин с ужасом осознал, насколько ему не хочется верить архивам. Насколько он хочет, чтобы эта девушка с блокнотом была именно той, кем кажется: странной, доброй сказочницей, а не безликим оператором по «закрытию» реальностей.
— Галина, — начал он осторожно. — Ты никогда не задумывалась... откуда ты? То есть, до того как оказалась здесь, в Пустошах?
Её улыбка медленно угасла. Она отложила перо и посмотрела куда-то в пространство, будто пытаясь разглядеть в нём ответ. — Помню... зелёные поля. И высокие башни из стекла. И чувство... долга. Что я должна что-то делать. Что-то очень важное. А потом... туман. И вот я здесь. Записываю истории. Потому что кажется, что если их не записать, они исчезнут навсегда. — Она посмотрела на Редискина, и в её глазах мелькнула тень той самой, архивированной боли. — Это ведь правильно? Сохранять то, что иначе пропадёт?
«Сохранять. Или архивировать?» — пронеслось в голове у Редискина. Он не знал, что ответить. В этот момент его планшет снова завибрировал. Новое сообщение. От координатора. Всего одна строка:
«Координаты активированы. Источник сигнала — сектор «Зеркало». Глубина 7. Готовьте группу. И... наблюдайте.»
Сектор «Зеркало». Одно из самых загадочных и запретных мест в Пустошах. Говорили, что там реальность отражается сама в себе, создавая бесконечные, искажённые копии. И «глубина 7»... это был уровень, с которого ещё никто не возвращался с вменяемыми воспоминаниями.
Редискин собрал группу в ангаре, чтобы объявить новое задание. Настроение было напряжённым после разговора с координатором. И тут, в самый неподходящий момент, дверь с грохотом распахнулась.
В проёме стояла... точнее, ковыляла, высокомерно выпятив грудь, крупная птица. Нет, не птица — Гусь. Но не обычный. Он был одет в потрёпанный, но явно когда-то элегантный жилет, а на шее болтался галстук-бабочка. На голове — крошечная кепка-восьмиклинка. В одной лапе (лапе!) он держал трость, в другой — потёртый кожаный портфель.
— Так-так-так! — произнёс Гусь громким, слегка картавым голосом с явным немецким акцентом. —
Редискин собрал группу в ангаре, чтобы объявить новое задание. Настроение было напряжённым после разговора с координатором. И тут, в самый неподходящий момент, дверь с грохотом распахнулась.
В проёме стояла... точнее, ковыляла, высокомерно выпятив грудь, крупная птица. Нет, не птица — Гусь. Но не обычный. Он был одет в потрёпанный, но явно когда-то элегантный жилет, а на шее болтался галстук-бабочка. На голове — крошечная кепка-восьмиклинка. В одной лапе (лапе!) он держал трость, в другой — потёртый кожаный портфель.
— Так-так-так! — произнёс Гусь громким, слегка картавым голосом с явным немецким акцентом. — Здесь собирается экспедиция? На опасное задание? Без эксперта по межслойным аномалиям и тонким материям? Я я в натюрлихь! Это большая ошибка!
Все замерли, уставившись на неожиданного гостя. Электричка первая вышла из ступора. — Это... кто? И что? — Я — Herr Gans! — объявил Гусь, стукнув тростью об пол. — Ганс, если по-простому. Но «герр» — это уважение! Я был учёным! Физиком! Пока один неудачный эксперимент с квантовым вареньем и бутербродами не перенёс меня... сюда. В это тело. Но ум остался! — Он ткнул себя тростью в грудь. — Я изучаю Пустоши! И я слышал, вы идёте в «Зеркало»? На глубину семь? Дасист гут! Очень гут! Я знаю про «Зеркало»! Там законы отражения работают... хм... неконсистентно!
Ёж, до этого мрачно чистивший ствол, поднял взгляд. — Гусь-учёный. Понятно. А стрелять из этой своей трости умеешь? — Стрелять? Фу, какая вульгарщина! — фыркнул Herr Gans. — Я анализирую! Я вычисляю точки нестабильности! Я могу сказать, какое отражение съест тебя, а какое — просто попросит соль! Без меня вы там все станете вечными пленниками собственных кривых копий!
Редискин обменялся взглядом с Тимофеем. Тот пожал плечами: «С точки зрения логики, специалист по аномальным отражениям может быть полезен. Если он не врёт».
— Ладно, Herr Gans, — вздохнул Редискин. — Вы можете идти с нами. Но подчиняетесь общим правилам. И если ваша «точка нестабильности» окажется моим отражением с топором — отвечать будете вы. — Абсолютно верно! — кивнул Гусь, довольный. — Коллективная ответственность! Я я в натюрлихь!
Галина, наблюдая за этой сценой, тихо улыбнулась и сделала в блокноте новую запись: «Появился новый персонаж. Учёный-гусь. Говорит об отражениях. Боится ли он увидеть в зеркале своё прежнее «я»? Или то, чем стал?»
Сборы были недолгими. Через час группа уже стояла перед входом в сектор «Зеркало». Это была не дверь, а огромная, мерцающая плёнка, натянутая в проёме скалы. Она отражала их самих, но искажённо, с опозданием на секунду, и в отражениях иногда мелькали чужие, незнакомые черты.
— Так, внимание! — сказал Herr Gans, вытаскивая из портфеля странный прибор, похожий на компас со множеством стрелок и линзой вместо стекла. — Я буду идти первым! Моя трость — детектор фазовых сдвигов. Если отражение начинает жить своей жизнью — она завибрирует. За мной — все! И не смотрите в самые глубокие зеркала без необходимости! Ваше подсознание может... договориться с отражением без вашего ведома. Я я в натюрлихь!
С этими словами Herr Gans, выпятив грудь, шагнул в мерцающую плёнку. Она прогнулась, как поверхность воды, и поглотила его. Остальные, переглянувшись, последовали за ним.
Внутри мир изменился. Это был бесконечный лабиринт из зеркал. Но зеркала эти были разными: одни — кристально чистыми, другие — мутными, как старые окна, третьи — вовсе чёрными, поглощающими свет. Отражения в них были не точными копиями. Иногда Редискин видел себя на несколько лет моложе, в форме новобранца. Иногда — постаревшим, с сединой и шрамом, которого у него ещё не было. В одном из зеркал Электричка отражалась не человеком, а сгустком чистой энергии, искрящимся и беспокойным.
— Не задерживайте взгляд! — предупредил Herr Gans, чья трость издавала тихое, тревожное жужжание. — Это не просто картинки! Это возможные версии вас! Чем дольше смотришь, тем сильнее они хотят... поменяться местами.
Они двигались вглубь, ориентируясь на прибор Ганса и на слабый сигнал с планшета Редискина, который вёл их к «глубине 7». Воздух был густым, тяжёлым, и в нём пахло озоном и старым деревом.
Внезапно трость Herr Gans завизжала пронзительно. Он резко остановился. — Стоп! Впереди — активный узел! Большое зеркало! Оно... оно не просто отражает. Оно оценивает.
Перед ними, в конце коридора, стояло огромное, в полстены, зеркало в массивной раме из тёмного дерева. Его поверхность была абсолютно чёрной. Но по мере их приближения в нём начало что-то проявляться. Не их отражения. Сцены.
Сначала — заводские цеха, дымящие трубы, гул станков. Сергей в молодости, улыбающийся, что-то паяет. Потом картина сменилась: тот же цех, но пустой, разграбленный, с разбитыми окнами. И в центре — фигура в защитном костюме с блокнотом в руках. Галина. Но не та, что сейчас. Её лицо было скрыто маской, поза — официальной и безличной. Она что-то записывала, а за её спиной реальность цеха начинала... стираться, превращаясь в белый шум.
— Это... это же... — начала Электричка, но слова застряли у неё в горле.
Галина, стоявшая рядом с ними, побледнела как полотно. Она смотрела на зеркало широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас и... узнавание. — Нет... — прошептала она. — Это не я... Я не...
В этот момент чёрная поверхность зеркала вздыбилась, как вода, и из неё медленно, словно вылезая из тёмной глубины, стала проступать фигура. Та самая, в защитном костюме. Маска скрывала лицо, но в руке был тот самый блокнот. И она смотрела прямо на Галину.
Голос, доносившийся из зеркала, был металлическим, лишённым эмоций, но ужасающе знакомым: **«Оператор «Сказитель».
Протокол архивации не завершён. Объект «Ностальгия-завод «Прогресс»» не был корректно изолирован. Обнаружена утечка нарратива в смежный сектор. Требуется завершение процедуры. Самоидентификация оператора повреждена. Необходима перезагрузка протокола.»
Фигура из зеркала сделала шаг вперёд, её контуры стали чёткими в их мире. Воздух вокруг неё дрожал, как над раскалённым асфальтом.
— Это твоё... отражение? — сдавленно спросил Тимофей, отступая назад. — Нет, — хрипло ответил Herr Gans, его трость дрожала так, что вот-вот выскочит из лап. — Это не отражение! Это оригинал. Или то, что от него осталось после всех «санобработок». Архетип. Исполнитель протокола. Он пришёл завершить работу.
Галина стояла, будто парализованная. Слёзы катились по её щекам, но она не издавала ни звука. Её нынешний блокнот, тот самый, в который она записывала истории, выпал из ослабевших пальцев и упал на пол с глухим стуком.
Фигура-оригинал подняла руку. В её блокноте засветились строки холодного, безжизненного текста — те самые, что Галина записывала про Сергея, про завод, про «Аиста». Но теперь эти слова начинали блекнуть, стираться, как будто их поглощал белый лист. — Он... стирает мои записи, — прошептала Галина, и в её голосе прозвучало осознание. — Он хочет стереть... меня. Потому что я — ошибка. Незавершённая процедура.
Редискин понял, что нужно действовать. Но как бороться с тем, что является частью самой реальности? С протоколом?
И тут вперёд шагнул Ёж. Он не достал оружие. Он просто подошёл к упавшему блокноту Галины, поднял его и... швырнул прямо в лицо фигуре-оригиналу. — На, получай! Твою бюрократию! — крикнул он. — Ты думаешь, всё можно запротоколировать и архивировать? Чувства? Память? Тоску старого электрика по его мопеду? Это не данные, это жизнь! И она имеет право быть неаккуратной, грязной и незаконченной!
Блокнот ударил фигуру в маску и упал. На секунду воцарилась тишина. Потом оригинал медленно наклонился, чтобы поднять его. И в этот момент Синий Кот, до этого молча наблюдавший, вдруг сказал спокойно, но так, что слова прозвучали на всю залу: — Ты ищешь завершённость. Но ты сам — незавершённый. Ты — тень от долга, от которого сбежала душа. — Кот посмотрел своими жёлтыми глазами прямо на маску. — Что будет, когда ты сотрёшь последнюю историю? Исчезнешь? Или останешься навеки в пустоте, с твоим безупречным, чистым протоколом... о ничто?
Фигура замерла. Рука, тянущаяся к блокноту, остановилась в сантиметре от него. Казалось, в её безэмоциональной позе появилась трещина, сомнение.
— Галина, — резко сказал Редискин, не отрывая глаз от оригинала. — Он — часть тебя. Ты должна решить. Принять его обратно... или отпустить. Но решать тебе. Не протоколу.
Галина, всё ещё плача, сделала шаг вперёд. Она посмотрела на своё искажённое подобие, на того, кем она, возможно, была.
— Я не хочу стирать, — голос её окреп, сквозь слёзы пробилась решимость. — Я не хочу архивировать. Я хочу... помнить. Даже если это больно. Даже если это неаккуратно. Мои записи... они не для того, чтобы закрыть историю. Они для того, чтобы она жила. Хотя бы здесь. — Она прижала руку к груди, где лежал старый, невидимый блокнот её души.
Фигура-оригинал выпрямилась. Светящиеся строки в его блокноте погасли. Он больше не тянулся к упавшей книге. Вместо этого он медленно повернул голову (или то, что её имитировало) к Галине. Металлический голос прозвучал снова, но теперь в нём слышалось нечто иное — не команда, а вопрос:
«Запоминание... не является завершением процедуры. Оно создаёт... незакрытые файлы. Риск рекурсии. Ошибку в матрице. Обоснуйте.»
Это был не ультиматум. Это был запрос. Протокол требовал логического обоснования для отклонения от алгоритма.
И тут вперёд выкатился Herr Gans. Он откашлялся, поправил бабочку и заговорил с важным видом учёного, читающего лекцию: — Ах, так! Рекурсия! Ошибка! Вы говорите как типичный бинарный процессор! Но реальность, мой дорогой протокол, — она аналоговая! Понимаете? Сплошной спектр! — Он замахал тростью, рисуя в воздухе невидимые графики. — Забытая история — это чёрная дыра! Она засасывает энергию, деформирует пространство вокруг! А запомненная, прожитая, пусть и с болью — это... стабилизирующий резонанс! Она находит свой частотный баланс! Как маятник! Я я в натюрлихь! Ваша «санобработка» — это грубое обнуление! Оно оставляет после себя вакуум, а природа вакуума не терпит! Вот откуда ваши «утечки»! Вы не решаете проблему, вы её загоняете глубже!
Фигура слушала. Казалось, она «процессирует» информацию. Затем её голос прозвучал снова, теперь почти задумчиво:
«Гипотеза: сохранение нарратива в стабильном, эмоционально-резонансном состоянии является более эффективной формой карантина, чем стирание. Требуется... полевое испытание. Объект для проверки гипотезы: нарратив «Сергей-Завод-Аист».»
Он повернулся к Галине. «Оператор «Сказитель» (неофициальная версия). Ваша методика... представляет интерес. Вам предлагается продолжить наблюдение. В статусе... полевого исследователя. С обязательным предоставлением отчётов о стабильности обработанных нарративов. Протокол «Белый Шум»... пересматривается. На время.»
С этими словами фигура начала растворяться, как дым, втягиваясь обратно в чёрное зеркало. В последний момент она будто кивнула Herr Gansу: «Ваши вычисления... имеют логику. Для не-гуся.»
И исчезла. Зеркало снова стало просто чёрной поверхностью. Давление в воздухе спало.
Галина глубоко вздохнула, будто впервые за долгое время. Она подняла свой блокнот с пола. Стирающиеся строки снова стали чёткими. Более того, на чистой странице появилась новая, аккуратная запись, сделанная не её почерком: «Протокол наблюдения открыт. Объект: Галина и Ко. Цель: изучение эффективности нарративного сохранения. Куратор: Архивариус (бывш.)»
— Ну вот, — выдохнул Редискин, ощущая, как напряжение медленно покидает его плечи. — Договорились. С протоколом. Теперь у нас есть... официальный наблюдатель из зеркала. — Он посмотрел на Галину. — Ты в порядке?
Она кивнула, крепче прижимая блокнот к груди. В её глазах ещё стояли слёзы, но теперь в них светилась не только грусть, а твёрдая, обретённая ясность. — Да. Теперь я... знаю, кто я. И зачем я это делаю. Не чтобы стереть. Чтобы сохранить. Даже для такого... куратора.
— Отлично! — каркнул Herr Gans, довольный собой. — Наука победила бюрократию! Логика — догму! Я всегда говорил! Теперь можно идти домой? Мои лапы устали от этой... метафизической твердости. И я чувствую острую потребность в бутерброде. Без квантовых эффектов, пожалуйста.
Обратный путь из «Зеркала» был легче. Отражения больше не казались угрожающими, а лишь печально провожали их взглядами возможных, но не состоявшихся версий. Когда они вышли наружу, в знакомый тусклый свет Пустошей, все невольно обернулись. Мерцающая плёнка входа успокоилась, отражая лишь скалы и небо.
