Глава 7: Приглашение на пир и цена билета
Несколько дней в лагере «Перевал» прошли в относительном спокойствии. Галина вела свои записи, теперь уже с новым, странным чувством ответственности — её отчёты, возможно, читало нечто из чёрного зеркала. Herr Gans устроился в углу ангара, окружив себя приборами собственного изготовления и периодически требуя у робота-повара «нормальный хлеб, а не эти питательные кирпичи!».
Покой нарушило не сообщение от координатора, а странная, старая вещь, которую нашёл на периметре Синий Кот. Это был не кусок техники и не обломок аномалии. Это был... билет. Точнее, потрёпанный, пожелтевший от времени бумажный талон. На нём было выведено изящным, старомодным почерком:
«Приглашение на Ежегодный Пикник Забвения. Место: Поляна Вечных Сумерек (Сектор «Чаща»). Время: Когда сойдутся три луны. Билет действителен для одного гостя и его +1. Дресс-код: Ваши лучшие воспоминания и одно самое горькое сожаление. P.S. Опоздавших не ждут. Потерянных — не ищут.»
Билет был тёплым на ощупь и пах полынью и старой бумагой. — Что это за бред? — фыркнула Электричка, разглядывая находку. — «Пикник Забвения»? Звучит как ловушка для наивных. — Или очень старый ритуал, — задумчиво сказал Тимофей, сканируя билет. — Материал... не поддаётся датировке. А энергетический след... сложный. Там смесь тоски, веселья и чего-то... третьего.
— О! — воскликнул Herr Gans, подлетев и выхватив билет из лап Кота. — «Поляна Вечных Сумерек»! Я читал упоминания в старых отчётах! Это место, где временные потоки замедляются до... пикника! Говорят, там подают еду из забытых рецептов и разливают напитки из утраченных сортов винограда!
— И там можно встретить... интересных личностей! — продолжал Herr Gans, размахивая билетом. — Учёных прошлого, художников, чьи работы сгорели, изобретателей, чьи чертежи потеряны! Это кладезь информации! Я я в натюрлихь! Мы должны идти!
— Подожди, — остановил его Редискин. — «Дресс-код: Ваши лучшие воспоминания и одно самое горькое сожаление». Это не просто слова. Это цена. В таких местах всегда есть цена.
— Верно, — тихо сказала Галина, глядя на билет. — «Забвение» в названии... это не просто красиво. Чтобы получить что-то — вкус, знание, встречу — нужно что-то отдать. Часть памяти. Часть себя.
В этот момент на планшете Редискина всплыло сообщение от координатора. Короткое и неожиданное: «Билет аутентичен. «Пикник Забвения» — полулегендарное событие. Посещение рекомендуется: потенциальный источник уникальных данных о доколлапсных культурах и утраченных технологиях. Риск: высокий (потеря ментальной целостности). Состав группы: на ваше усмотрение. Цель: установить контакт, собрать данные. Выжить. Координатор.»
«Рекомендуется». Это слово от координатора звучало почти как приказ. — Значит, идём, — вздохнул Редискин. — Но парами. Как в билете: «гость и его +1». Значит, нас может быть двое. Кто?
— Я! Я! — тут же закаркал Herr Gans. — Я как учёный просто обязан! Моё самое горькое сожаление — это тот злополучный эксперимент с вареньем! А лучшее воспоминание... лекция в старом университете, когда я доказал теорему, над которой бились годы! Идеально для дресс-кода!
— А я пойду с ним, — неожиданно сказала Галина. Все удивлённо на неё посмотрели. — Я... хочу посмотреть, какие истории там рассказывают. И что люди готовы забыть, чтобы их услышать. Мой блокнот... он, кажется, должен быть там.
Редискин колебался. Отправлять самого уязвимого члена команды в такое место... Но в её глазах была та же решимость, что и перед зеркалом. — Ладно. Ганс, Галина. Вы — пары. Остальные обеспечиваем связь и подстраховку на выходе из сектора «Чаща». Собираемся через час. И помните — это не развлечение. Это задание. И «горькое сожаление» — это не абстракция. Будьте готовы его... предъявить.
Час спустя двое — гусь в жилете и девушка с блокнотом — стояли на границе сектора «Чаща». Место напоминало не то лес, не то сгустившуюся тьму между мирами. Воздух был прохладным и пах влажной землей и чем-то сладковатым, как перезревшие ягоды. В небе, искривлённом аномалиями, медленно, будто нехотя, сходились три призрачных, полупрозрачных луны.
— Ну что, фройляйн Галина, — сказал Herr Gans, поправляя бабочку. — Готовы к самому странному пикнику в вашей жизни? — Готова, — ответила она, сжимая в руке свой блокнот. — Давайте только... постараемся не забыть дорогу назад.
Они шагнули под сень древних, искривлённых деревьев. Тени сомкнулись за ними. Дорога вглубь Чащи была похожа на погружение в глубокий, тёплый сон. Воздух густел, звуки снаружи — щебет несуществующих птиц, шорох листьев — становились приглушёнными, будто их обернули ватой. Свет трёх лун, сходившихся в одной точке, лился не сверху, а отовсюду, создавая странное, безтеневое освещение — вечные, мягкие сумерки.
Вскоре они вышли на поляну. Это было не просто открытое пространство. Это была идеальная, словно сошедшая с картины старых мастеров, лужайка. Трава была изумрудно-зелёной и неестественно ровной. На ней стояли столики с белыми скатертями, а вокруг них — люди. Или то, что выглядело как люди.
А на поляне в глубине Чащи, в вечных сумерках между тремя лунами, уже были накрыты столы, и слышался тихий, печальный смех гостей, которые давно забыли, зачем пришли.
Одни были одеты в пышные платья и фраки позапрошлого века. Другие — в простую, но чистую рабочую одежду. Третьи и вовсе казались смутными силуэтами, едва удерживающими форму. Все они говорили, смеялись, но звуки доносились будто из-за толстого стекла — приглушённые, лишённые эмоциональных обертонов.
В центре поляны стоял длинный, главный стол, ломившийся от яств. Но еда эта была странной: пироги, от которых исходил запах детства, но которые не отбрасывали тени; фрукты с цветами, которых не бывает в природе; напитки, переливавшиеся всеми оттенками заката.
— Так... — прошептал Herr Gans, его учёный пыл слегка поугас перед такой явной аномальностью. — Атмосфера... насыщена ностальгическими паттернами высокой плотности. И все гости... они не совсем... цельные.
К ним подошла хозяйка. Или то, что исполняло её роль. Высокая женщина в платье цвета пыльной розы, с лицом, которое казалось одновременно молодым и бесконечно старым. Она улыбалась, но её глаза были пусты, как два высохших колодца. — Новые гости! — её голос прозвучал мелодично, но безжизненно, как шарманка. — Как мило. Ваши билеты?
Галина молча протянула потрёпанный талон. Женщина взяла его, и бумага на мгновение вспыхнула в её пальцах мягким светом. — Принято. Проходите. Найдите свои места. Они... найдут вас сами. И не забудьте о дресс-коде. — Она посмотрела на них пустыми глазами. — Лучшее воспоминание и самое горькое сожаление. Без них... вы просто тени за столом. А тени не едят. Они только... наблюдают.
Она растворилась в воздухе, как дымка. Ганс и Галина обменялись взглядами и двинулись между столиков. Места действительно «нашли» их: два пустых стула у края главного стола сами отодвинулись, приглашая сесть.
Рядом с ними сидел старик в потёртом мундире, который беззвучно плакал, глядя на пустую тарелку. Напротив — пара влюблённых, держащихся за руки, но их лица были размыты, будто стёртые фотографии.
— Фройляйн Галина, — тихо сказал Herr Gans, наклоняясь к ней. — Дресс-код. Нам нужно... «надеть» их. Как? Мыслительно? Или...
В этот момент к их столу подкатила тележка с едой. Её толкало невидимое существо. На подносе лежали два небольших кристалла, похожих на слезу. — Апéритив, — прозвучал в умах голос хозяйки. — Для разгона аппетита. И для... демонстрации дресс-кода, — завершила мысль хозяйка. — Возьмите кристаллы. Они — пустые сосуды. Наполните их. Одну — светом вашего лучшего воспоминания. Другую — горечью вашего сожаления. Только тогда вы станете полноправными гостями. И сможете... задавать вопросы.
Галина и Ганс взяли по кристаллу. Они были холодными и невесомыми, будто сделанными изо льда и тумана. — Как это сделать? — спросила Галина, но хозяйка уже исчезла.
— Концентрация, — пробормотал Herr Gans, прищурившись. — Фокусировка на эмоциональном паттерне. Я попробую... — Он зажмурился, сжимая кристалл в лапе. Камень в его руке начал слабо мерцать, наполняясь тёплым, медовым светом. Внутри заплясали тени: лекционный зал, доска, полная формул, восторженные лица студентов... Лучшее воспоминание. Затем Ганс перехватил второй кристалл. Его лицо исказилось гримасой досады. Кристалл потемнел, наполнился густым, чёрным как дёготь сиянием. В нём мелькнула лаборатория, взрыв, клубы дыма и... перья, повсюду перья. Горькое сожаление.
Он открыл глаза, тяжело дыша. Кристаллы в его руках теперь светились — один успокаивающе, другой — угрожающе. — Ваша очередь, фройляйн.
Галина закрыла глаза. Она думала не о чём-то грандиозном. Она подумала о простом моменте: о запахе свежескошенной травы в детстве, о тепле солнца на коже, о чувстве полной, безмятежной безопасности. Её кристалл залился мягким, золотистым светом. Затем она коснулась второго. И тут её лицо исказилось от боли. Она вспомнила не конкретный поступок, а чувство — леденящий ужас пустоты, когда ты выполняешь приказ, стирая чью-то жизнь, чью-то историю, и не чувствуешь ничего. Только холодную эффективность. Второй кристалл стал чёрным, но не как у Ганса, а как бездонная, поглощающая всё пустота.
Они положили наполненные кристаллы на стол. Камни встроились в скатерть, став её частью, и от них по ткани побежали тонкие, светящиеся нити — золотые и чёрные — прямо к ним, к Галине и Гансу, словно привязав их к месту.
В тот же миг мир вокруг изменился. Приглушённые звуки стали ясными. Они услышали смех, разговоры, звон бокалов. Запахи еды стали осязаемыми, манящими. А гости за столом обрели чёткость. Старик в мундире вытер слёзы и взял вилку. У влюблённых проступили лица — красивые, печальные.
— Добро пожаловать на Пикник, — сказал старик, его голос был хриплым, но живым. — Теперь вы с нами. По-настоящему. — Он отломил кусок от невидимого, казалось бы, хлеба, и тот запах запахом настоящей, свежей выпечки. — Что привело таких интересных гостей? Обычно сюда приходят... потерянные. Или те, кто хочет потеряться.
— Мы... ищем информацию, — осторожно начала Галина. — Знания. О том, что было до... всего этого. — Ах, знания! — воскликнула женщина напротив, её глаза блеснули. — У нас их много! Но они... приправлены. Забытыми специями. Чтобы получить чистый факт, нужно уметь отделить специи от мяса, — закончила мысль женщина, игриво подмигнув. — Или согласиться на блюдо целиком. Со всем его... послевкусием.
— Нас интересует конкретное, — вступил Herr Gans, стараясь говорить как учёный на симпозиуме. — Технологии доколлапсной эпохи. Особенно в области стабилизации пространственно-временных континуумов. Или... любые данные о происхождении Пустошей.
За столом наступила тишина. Даже призрачный смех на других столах стих. Все гости смотрели на них. — Большие вопросы для маленького пикника, — наконец сказал старик. Он отпил из бокала вина, которое пахло осенним виноградом и пылью библиотек. — Происхождение... Это не знание. Это рана. Или шрам. Такие вещи здесь... они не в меню. Их приносят с собой. Как вы принесли свои сожаления.
— Но технологии... — начала Галина. — Технологии — это инструменты, — перебил её мужчина в инженерной робе, сидевший поодаль. Его лицо было испещрено невидимыми чертежами, которые светились под кожей. — Молоток может построить дом или разбить череп. Мы помним чертежи. Но мы забыли... для чего они были. Контекст. Без него чертёж — просто красивая картинка. Мёртвая.
Хозяйка снова материализовалась у их стола. Теперь её пустые глаза казались немного менее пустыми — в них отражались светящиеся нити, тянущиеся от кристаллов. — Вы хотите знаний без цены? — спросила она мягко. — Это невозможно. Здесь всё имеет цену. Вы уже заплатили вступительный взнос — ваши эмоции. Они теперь часть общего фона. Чтобы получить ответ... нужно задать правильный вопрос. И быть готовым к тому, что ответ может прийти... в неожиданной упаковке.
Она махнула рукой, и перед Галиной и Гансом появились две небольшие тарелки. На одной лежал идеальный кубик прозрачного желе, внутри которого танцевали микроскопические, сверкающие схемы. На другой — тёмный, почти чёрный пряник в форме вопросительного знака. — Выбор, — сказала хозяйка. — «Схема» даст вам фрагмент чистой информации. Но он будет лишён смысла, как слово из забытого языка. «Пряник»... он даст понимание. Но понимание — оно всегда с горчинкой. Оно меняет того, кто вкусил.
Ганс потянулся было к кубику со схемами — учёный инстинкт был сильнее, — но Галина остановила его. — Подожди, — прошептала она. — Чистая информация без контекста... это то, чем я раньше занималась. Архивация данных. Это бесполезно. Нам нужно понимание. Даже если оно будет горьким.
Она взяла тёмный пряник. Он был тяжёлым и пах полынью и старой бумагой. Галина отломила маленький кусочек и положила в рот.
Вкус был невыразимо сложным. Сначала — сладость мёда и детства. Потом — терпкость невыполненных обещаний. И наконец — густая, всепоглощающая горечь утраты, смешанная с холодным, металлическим привкусом... приказа. В её сознании всплыл не образ, а знание, цельное и пугающее:
*Пустоши — это не результат одной катастрофы. Это следствие системного отказа. Отказа не машин, а самой идеи. Идеи прогресса без цели, познания без мудрости, памяти — без сердца. Это мир, который забыл, зачем он что-то создаёт, и помнит только как*. И эта забывчивость стала раковой опухолью, пожирающей саму реальность, — закончила мысль Галина, её голос звучал отчуждённо, будто она читала по чужой строке. Она открыла глаза. В них плавали слёзы, но не от горя, а от осознания чудовищного масштаба. — Мы не в постапокалипсисе. Мы... внутри незавершённой мысли. Внутри проекта, от которого отказался его создатель, но который продолжает работать по инерции. И координаторы, и архивариусы, и даже эти аномалии... всё это — симптомы. Автоматические процессы в системе, которая забыла свою конечную цель.
За столом воцарилась гробовая тишина. Даже призрачные гости перестали шевелиться. Старик в мундире смотрел на Галину с безмерной печалью. — Да, дитя моё, — прошептал он. — Ты вкусила от пряника Понимания. Немногие решаются. Большинство предпочитает схемы. Они... безопаснее.
— Но это же... безнадёжно! — вырвалось у Herr Gans. Его научный ум отчаянно пытался обработать эту информацию. — Если это системный сбой на уровне... метафизики, то любые наши действия бессмысленны! Мы просто шестерёнки в сломанной машине!
— Не совсем, — сказала хозяйка. Её голос теперь звучал иначе — в нём появились оттенки, ноты усталости и чего-то похожего на сострадание. — Система забыла цель. Но у вас... у живых... она ещё есть. Пусть маленькая, личная, глупая. Желание выжить. Помочь другому. Запомнить историю. Эти желания... они инородные тела в механизме. Они создают трение. А трение — это единственное, что может замедлить, а может, и перенаправить ход шестерен. Вы не исправите систему. Но вы можете... создать в ней свой собственный, живой сбой.
Она посмотрела на их кристаллы, на светящиеся нити. — Ваши лучшие воспоминания и горькие сожаления... они теперь часть ткани этого места. Они будут светить здесь, как маленькие звёзды в вечных сумерках. Напоминание о том, что чувства — не ошибка. Они — альтернативная операционная система.
Галина медленно встала. Знание, полученное из пряника, давило на неё невыносимой тяжестью, но в нём же была и странная освобождающая ясность. — Нам нужно идти, — сказала она Гансу. — Мы получили то, за чем пришли. Больше, чем хотели.
— Ваша связь с Пикником, — сказала хозяйка, указывая на нити, — ослабнет, когда вы покинете Чащу. Но она не порвётся совсем. Часть вас всегда будет здесь. И часть Пикника... всегда с вами. В виде этого понимания. И его тяжести.
Они повернулись, чтобы уйти. Но старик окликнул их: — Эй, гусь! Учёный! Ты спрашивал про стабилизацию континуумов. Возьми. — Он швырнул Гансу тот самый кубик желе со схемами. — Бесплатно. На десерт. Может, твой ум найдёт в этих мёртвых схемах что-то живое. Надеюсь.
Ганс поймал кубик. Он холодно покалывал лапу. Они пошли прочь от стола, от света, обратно в сгущающиеся тени Чащи. Звуки пира снова стали приглушёнными, а затем и вовсе стихли. Только запах полыни и старой бумаги ещё долго преследовал их.
Когда они вышли к границе сектора, где их ждала группа, три луны уже разошлись. Давление в голове у Галины ослабло, но осадок — то самое «понимание» — остался, как шрам на душе.
Редискин встретил их на границе Чащи. По лицам Галины и Ганса он сразу понял — они принесли не просто информацию. Они принесли тяжесть. — Что там было? — спросил он, когда они молча присоединились к группе. — Правда, — тихо ответила Галина. — И она не делает нас сильнее. Она делает... ответственнее.
Обратный путь в лагерь «Перевал» прошёл в почти полном молчании. Только Herr Gans, время от времени, бормотал что-то себе под нос, разглядывая светящийся кубик с мёртвыми схемами. В его глазах горел не столько научный азарт, сколько вызов: «Я найду в этом жизнь. Я должен».
Вернувшись в ангар, они собрались у импровизированного стола. Галина, преодолевая внутреннее сопротивление, рассказала всё, что узнала. О «системном отказе идеи», о Пустошах как о «незавершённой мысли», о том, что они все — симптомы, но и потенциальные «сбои».
Когда она закончила, тишина повисла ещё гуще. — То есть, — медленно начал Ёж, чистя несуществующую пыль с приклада. — Мы не боремся с последствиями катастрофы. Мы... живём внутри её причины. И причина эта — какая-то вселенская... глупость? Забвение? — Не глупость, — поправила Галина. — Бездушие. Механистичность, доведённая до абсолюта. Мир, который помнит технологии, но забыл, зачем они нужны. Помнит приказы, но забыл о людях.
— А координатор? — спросила Электричка. — Он часть этой... системы? — Да, — кивнула Галина. — Но, возможно, не совсем осознанная часть. Как и архивариус. Они исполняют протоколы. Но протоколы — это всего лишь алгоритмы для забытой цели. Возможно, наш координатор... тоже ищет. Или просто наблюдает, как система медленно глохнет.
Редискин долго молчал, глядя на карту Пустошей, усеянную метками аномалий и секторов. — Вывод, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твёрдо. — Если мы не можем «починить» мир, наша задача — не дать ему окончательно забыть, что такое жизнь. Каждая спасённая история, как у Галины. Каждое проявление воли, как у Сергея с его «Аистом». Каждая попытка понять, как у Ганса. Каждая шутка, как у Электрички. Это — трение. Это — живой сбой в мёртвом механизме. Наша цель — не победить. Наша цель — быть неудобными. Быть живыми. Чтобы система, если у неё когда-нибудь снова «включится» совесть, имела с чего начать.
Он посмотрел на всех по очереди. — Задание координатора выполнено. Данные получены. Теперь у нас есть... стратегия. Не героическая. Скромная. Но наша. Всем отдыхать. Завтра — обычный день. Патрули, поиск ресурсов, помощь тем, кто ещё не забыл, как чувствовать. Как всегда.
Люди стали расходиться. Галина осталась сидеть, глядя в пустоту. К ней подошёл Синий Кот и устроился рядом, свернувшись клубком. — Тяжело нести знание, которое не даёт силы, а отнимает её, — сказал он беззвучно, мыслью. — Да, — прошептала она. — Раньше я думала, что память — это долг. Теперь я понимаю, что это... сопротивление. Самая тихая форма бунта.
