Рассказ основан на реальных событиях, благодарю подписчицу за историю. Посвящается памяти Зинаиды.
1941 год. Деревня Тимофеево, республика Марий Эл.
Таисия, хозяйка дома и мать троих девочек, быстрыми руками управлялась возле печи, пытаясь угодить не только детям, но и любимому мужу.
Она была старше Ивана Андреевича на восемь лет, и эти годы разницы словно вызывали в ней постоянную тревожность. Словно она должна быть ему благодарна за то, что Иван выбрал её, а не молодуху. Нет, не Иван так считал, так ей внушала свекровь, ныне покойная, которая сразу невзлюбила свою невестку, едва та переступила порог её дома. И ей же поддакивала Агриппина, сестра Ивана, которая жила в городе и время от времени приезжала в село "своих" проведать.
Любви от родни мужа Таисия не видела, и не особо расчитывала получить её и в дальнейшем. Но с появлением дочек ей уже стало всё равно. Зиночка родилась в 1935 году, через год на свет появилась Людочка, а четыре месяца назад и Капитолина.
Тут она услышала как громко хлопнула калитка и Иван быстрым шагом пересек двор, за затем вбежал на крыльцо, распахнув с силой дверь.
- Ваня! - она удивилась. - Что с тобой? На тебе лица нет.
- Война, Тася. С немцем...
- Ты что такое говоришь? - она испуганно посмотрела на него. - Трезв, вроде.
- Своими ушами слышал, что председатель говорил. Мужиков собирает на площади. Ты, Таська, тоже пойдем со мной, послухаем. Может, ошибка какая.
***
Но не было это ошибкой.
На площади собрался народ, кто-то из женщин плакал, кто-то перешептывался тревожно. Мужчины собирались кучками, курили махорку, и разговаривали меж собой. А уже на следующий день прискакал верховой из сельсовета с бумагами. Мобилизация тех, кто только недавно с армии вернулся.
А потом день за днем и остальные парни поуходили, да мужики, что помоложе, были призваны. До Ивана очередь дошла в середине июля.
В избе Виногоровых в ту ночь перед отправкой не спали. Таисия, скрывая дрожь в руках, собирала Ивану узел. Две пары портянок, заштопанных до дыр, хлеб, завернутый в чистую тряпицу, самосад в кисете, да кружку алюминиевую. Сама она чувствовала, как под левой грудью ноет и сжимается всё внутри тугим комом. Но молчала, не жаловалась.
Зина, притворившись спящей, лежала на полатях и сквозь щель в старой кошме видела, как отец прижимает к себе мать, гладит её по волосам, и шепчет что-то, чего она расслышать не может.
На рассвете Иван вышел из избы, за ним последовала Таисия, бледная, как полотно, держащая на руках сонную Капу. Людочка стояла рядом с матерью, а Зина встала рядом с отцом, сжав кулачки так, что ногти впивались в ладони.
Иван присел на корточки и взял её за плечи.
– Ну, Зинок, ты у меня самая старшая. Самый главный человек в доме, окромя мамки. Помогай ей. Дров подкидывай, воду носи, за сестрёнками гляди, да спуску им не давай. Справишься?
Зина кивнула, не в силах вымолвить слово.
– Обещай, что будешь слушаться маму.
– Обещаю, папа, – выдохнула она, и слёзы, наконец, хлынули градом.
Он грубо, по-мужски, вытер её щёки большим пальцем и поцеловал в лоб. Потом поднялся, обнял Таисию одной рукой, прижал к себе Людочку и дотронулся до пухлой щёчки Капитолины.
– Ждите меня, крошечки мои, я обязательно вернусь. А ты не плачь, Тась, всё обойдётся.
Он ушёл по пыльной деревенской улице, его силуэт медленно растворился в утреннем мареве, а его родные до последнего глядели ему вслед. Больше они Ивана никогда не видели - в августе они узнали, что он даже не доехал до фронта, эшелон попал под бомбежку.
Таисия, узнав эту новость, закричала, а потом медленно опустилась на лавку, словно подкошенная.
****
У неё и ранее грудь сдавливало, а теперь же и вовсе расхворалась женщина. Стала кашлять, слабела день ото дня. Но работала... Таисия, несмотря на боль в сердце, шла на ферму, доила коров, чистила навоз. А Зина, рано повзрослев, стала её правой рукой. В шесть лет она уже умела растопить печь, подогреть похлёбку из крапивы и щавеля, присмотреть за сёстрами, вынести горшок. Мыла полы в избе, привлекая и Людочку.Вместе они за Капой приглядывали. От девочек была существенная помощь.
Ели скудно, как и все. В лучшие времена картошку, сваренную в кожуре, лепёшки с добавлением картофельных очистков, суп из лебеды. Иногда Таисии за работу на ферме выдавали "пайку" – немного обрата или сыворотки.
В холодные зимние ночи спали все вповалку, на большой печи, накрывшись единственным стёганым одеялом, которое уже почти не грело. Зина, прижавшись к спине Людочки, слышала, как мать тихо молится в темноте, шепча знакомые слова: "…и избави нас от лукавого…" Потом наступала тишина, и только слышалось прерывистое, тяжёлое дыхание Таисии. Зина знала – у неё болит сердце. Даже люди вот шепчутся, что её на более легкий труд переводят.
***
В мае 1945-го в деревню пришла долгожданная, оглушительная радость. Люди плакали, обнимались прямо на улице, ставили на столы последние запасы, кричали "Ура!" до хрипоты. Таисия и её подросшие дочки тоже радовались, но в их быту ничего не изменилось.
Осень 1945-го выдалась холодной и голодной. Таисия еле таскала ноги. Кашель всё больше душил её по ночам. Девочки ходили в перешитой из старых взрослых вещей одежде, тонкие, как былинки. Зине шёл уже одиннадцатый год, но выглядела она младше - сказывались годы недоедания.
И вот в один из хмурых октябрьских дней на пороге их дома появилась Агриппина, родная сестра Ивана. В добротном драповом пальто и с высокой прической на голове, она смотрела на всё свысока. Её глаза скользнули по покосившемуся крыльцу, по кривому забору и по бледным, испуганным лицам девочек, жавшихся к матери.
- Здравствуй, Тася, - сказала Агриппина без улыбки. - Вот, решила заехать и проведать. Как вы тут?
- Как и все нынче. Выживаем.
Войдя в избу, Агриппина едва заметно сморщила нос. Подстелив полотенце на табурет, она села и разгладила складки на пальто.
- Живёте тяжело, вижу. Сама-то еле дышишь, худая больно. Что за синяки у тебя под глазами?
Таисия закашлялась, а Агриппина удивленно посмотрела на неё.
- Сердце у меня болит, - ответила Тася.
- А врачи?
- А что врачи? Ничего они не говорят. Беречься надо, да в больнице лежать. Но куда мне? Тут тяжко, девочек одних не оставишь. Голодно очень, надо каждый день добывать еду.
А уже вечером Агриппина присела рядом с Таисией и завела разговор.
- Вот что я тебе предложу, - поглядев на Зину, произнесла женщина деловито. - Давай я старшую с собой в город возьму. У меня своих двое, как ты знаешь. Вите шесть, Тосе четыре. Нянчиться некому, я ж на фабрике постоянно, а Миша на службе. Возьму её в няньки и облегчу тебе жизнь. А вы тут втроём как-нибудь перебьётесь, всё будет легче. Да и Зина хоть отъестся.
Таисия тихо спросила:
- В няньки? А учёба?
- Какая учёба? - махнула рукой Агриппина. - Потом доучится. Главное, что с голоду не помрет, и тебе легче станет. Может быть, отвезешь Капу и Люду до своей родни и в больницу ляжешь.
- Им тоже сейчас нелегко.
- Ну рано или поздно всё же легче станет, - равнодушно ответила сестра Ивана.
Таисия смотрела на Зину. Девочка стояла, выпрямившись, глядя куда-то поверх головы тётки. Она бы поехала, тут Люда останется, она ведь тоже, как и Зина, рано позврослела.
- Поедешь, Зина, со мной? - спросила тетка, а девочка кивнула.
***
Сборы были недолгими. У Зины не было особо вещей, так что брать с собой особо было нечего. Агриппина клятвенно заверила, что у соседки девочка чуть старше возрастом, и что она купит у неё для Зины пальтишко и валенки на зиму.
- Слушайся тётку, Зинок и будь умницей. - голос матери был печальным при прощании на следующее утро.
Зина крепко обняла её, потом прижала к себе сестёр, пообещав Люде привезти из города конфетку-петушок. Она не плакала, потому что думала, что там, в городе, будет проще. И что недолго она там пробудет и в следующем голду сможет вернуться к обучению.
Дом у тетки был на окраине города. Только вот не в комнату ей подселили, а в кухне у печи, кинув старый матрас и рваное ватное одеяло.
- Тут тепло будет, не замерзнешь, - коротко бросила Агриппина. - Утром встаёшь, вскипятишь чай, кашу сготовишь нам. Потом детей умоешь, оденешь, накормишь. Пока мы на работе, за ними смотри в оба. Не дай Бог что-то с ними случится, по полной спрошу с тебя!
Уже вскоре Зина стала думать о том, что лучше бы она в деревне голодала, чем сюда приехала. Тетка, как и обещала, добыла ей одежду. Но на этом её доброта была закончена.
Распорядок дня был выстроен с железной дисциплиной: подъём раньше всех, потом девочка ставила воду греться и готовила завтрак. Пока варилась каша из неочищенного пшена, она должна была успеть вымыть пол в кухне и прихожей.
Дети, Витя и Тося, быстро поняли, что эта худющая девочка, которую называют их двоюродной сестрой - их служанка. Они капризничали, не слушались, дразнили её "деревенщиной", а когда Агриппина возвращалась, жаловались на любую мелочь. Наказанием была не только ругань, но и тумак от тетки, а за какую-нибудь более серьезную провинность Агриппина и за прутик хваталась.
Зина ела всегда последней, после всей семьи. И ела то, что оставалось.
- Нечего баловать! В деревне-то и такого не видела, - говорила она мужу, когда он делал жене замечание.
Стирка была адом. В корыте, на улице, даже в лютый мороз. Руки девочки от холода трескались и кровоточили. Воду она грела на плите, но её всегда не хватало и она быстро остывала.
А потом у неё начался энурез. От того, что она спала на полу и от вечного страха и нервного перенапряжения. Она стала просыпаться утром на мокром матрасе и Зина испытывала леденящий ужас.
Агриппина ругалась еще сильнее, и каждое утро она тут же проверяла матрас и кричала на весь дом, хватаясь за прутик.
Так прошло почти полгода. Зина превратилась в замкнутую, пугливую тень, которая вздрагивала от резкого звука и боязливо опускала глаза.
И только предстоящая поездка в деревню на несколько дней, которую Агриппина, нехотя, всё же разрешила, давала ей силы.
- Поезжай, чтобы не говорили, что я тебя тут в рабстве держу. Только лишнего не болтай, у мамки твоей и так сердце больное, не волнуй её понапрасну. И через два дня как штык чтобы тут была.
Зина обрадовалась и поклялась, что ни о чем плохом матери не расскажет. Она мечтала обнять мать, почувствовать запах родного дома и прижать к себе сестренок.
Дорога домой была нелегкой - сначала трясущийся грузовик, на который Агриппина посадила её, потом попутная телега с мешками муки.
- Мама! - радостно крикнула Зина, входя в сени.
Таисия, увидев дочь, широко улыбнулась. Капа и Люда, увидев сестру, радостно завзжали от восторга.
- Зиночка, доченька моя любимая, - Тасия обняла дочь своими худыми руками.
А девочка, почувствовав на себе руки матери и её запах, разревелась, как маленькая.
- Мамочка... мам...
- Приехала, солнышко моё, приехала.
Потом Таисия отстранила Зину, взяла её за подбородок и заглянула в лицо:
- Что с тобой? - спросила она тихо.
- Ничего, мама. Устала с дороги, - прошептала Зина, отводя глаза.
- Не ври. Глаза-то у тебя... как у зайчонка загнанного.
- Тебе показалось, мама. Я и правда, очень устала.
Весь день Зина пыталась улыбаться, помогала матери по дому, рассказывала про город, про высокие дома. Но движения её были какими-то заученно-осторожными, взгляд всё время скользил по сторонам, будто она ждала окрика. И она всё время, даже в теплой избе, куталась в материн старый платок, будто озябла.
Вечером перед сном они пошли в баню. Таисия не парилась, но дочки это дело любили.
- Раздевайся, Зина, - мягко сказала мать. - Всю дорожную пыль смоем.
Зина, отвернувшись к бревенчатой стене, начала неловко снимать одежду. Сперва платок, потом вылинявшее ситцевое платьице, потом поношенную нижнюю сорочку... Она старалась делать это быстро, но руки дрожали. Когда Таисия подошла ближе, то она всё увидела.
Синяки. След от удара чем-то узким и твёрдым, возможно, краем линейки или прутом, на лопатке. И главное - страшная худоба. Даже здесь, живя в деревне, Зина не была такой слишкой худой.
Таисия замерла, повернула к себе дочь и спросила:
- Зина... - вырвалось у неё хрипло. - Это... это что?
Зина попыталась закрыться руками.
- Это я упала. На улице, - залепетала она, глядя в пол.
Но Таисия уже не слушала. Она опустилась перед дочерью на колени на влажные доски полка, и обняла её коленки.
- Доченька! Родненькая моя! Они били тебя?
Зина не выдержала. Она кивнула, глотая слезы, и наконец, выдохнула самое страшное, самое постыдное:
- Мама, я мочусь по ночам. От холода, наверное...
Больше Таисия не сказала ни слова. Она завернула дочь в простыню, прижала к себе и просто сидела так, качаясь из стороны в сторону, пока та всхлипывала, уткнувшись ей в плечо. А сама смотрела на стену, чувствуя ярость.
- Прости меня, доченька. Кабы знала я, что так выйдет, никогда бы тебя от себя не отпустила. Ты больше туда не поедешь. Ты останешься здесь.
ПРОДОЛЖЕНИЕ