— Так, значит, ты все же признаешь, что мир тех людей, которых ты только что сравнял с абсолютным грехом и объявил никчемными, — имеет особый вес и значение? Как же так? — спросил Христоносец, глядя прямо в глаза своему собеседнику, зрачки которого забегали, а лицо исказила гримаса, выдающая осознание допущения серьезной ошибки.
— Ты и сам знаешь, что чем ужаснее преступления раскаявшегося грешника, тем ценнее его покаяние, — вынужденно проговорил Губитель. — Но добьетесь ли вы раскаяния всего человечества и получится ли у вас сделать так, чтобы прозрел каждый? Ведь это уже пытался сделать твой жалкий учитель, позволивший презренным людишкам издеваться над собой, судить себя и позорно казнить.
В этот момент из тучи, нависшей над лесом, сверкнула молния. Прогремел гром, и в свете этой вспышки Демон увидел тот исполненный холодной решимости взгляд Христоносца, который видели все его прежние противники за мгновение до своей смерти. Мрак вновь воцарился на площадке. В этом мраке рыцарь шагнул навстречу демону и произнес:
— Не смей при мне поносить Его имя!
С этими словами он уверенной рукой стал освобождать свой новый меч из ножен, и обнажившаяся часть клинка вспыхнула ярким всепроникающим светом, тем самым светом, который Вестник видел во время беседы Христофора со Спасителем. Свет словно взрывной волной отбросил Губителя к дереву. Ствол начал обугливаться, а сам демон — сжиматься и скрючиваться, пытаясь завернуться в свою мантию.
— Хватит, я понял, убери его! — зашипел он.
Рыцарь вернул меч в ножны. В глазах его вновь светилось спокойствие.
— Так, значит, это правда. Они перековали Пламя Смерти моего братца под твою руку. И Он позволил им сделать это, — совсем обреченно произнес Губитель. Он сник и сел на обугленный корень проклятого дерева. — Он не должен был этого делать, не должен, не должен, — продолжал бормотать демон, словно впав в забытье.
— Можешь не сомневаться, теперь меч мой и носит новое имя. А если хочешь убедиться, я покажу тебе его снова, — с этими словами он взялся за рукоять.
— Нет! — почти взвизгнул Губитель. — Я видел и верю, не обнажай клинок!
— Вот что я скажу тебе, повелитель зла и пороков, — начал Христоносец, с презрением глядя на князя Тьмы. — Я никогда не страшился ни смерти, ни поражения. И ты должен помнить, что я не изменяю клятве. Я поклялся служить лишь самой великой и нерушимой силе этого мира, а Он такой силой был, есть и будет всегда. Что касается людей, то те, в ком присутствует часть Его, пробудятся и восстанут над злом. Они примут свои злодеяния точно так же, как принял их когда-то я. Души их очистятся, и не будет во всех вселенных тех, кто выстрадал столько же и смог устоять. В это я верую и за это готов в любую секунду пожертвовать вечностью. Я пойду к ним и донесу до них Его новую Весть. И я сделаю это, пройдя сквозь все преграды и испытания. Помни об этом и никогда не забывай.
— Ах так, — прошипел Губитель. — Так знай же: с того самого момента, когда я увидел, что Он начал учить и готовить тебя, я уже понял, каким будет Его замысел и предстоящий план. И уж поверь мне, я не сидел все эти века сложа руки и пассивно наблюдая за тем, как вы готовите мой проигрыш. Он послал тех, кто не понял Его, проповедовать агнцами средь волков. Я же превратил священный для земных народов образ волка — первого и самого верного союзника человека — в символ абсолютного зла. Он посылает тебя на землю пастырем вольных волков, отделяя тех, кто готов действовать по плану Его, от тех, кто может лишь пассивно ждать. А я уже подготовил для вас крылатое изречение из комедии Плавта: «Человек человеку волк», и они послушно приняли это, а значит, вам заведомо уготована роль волков в овечьей шкуре, и попробуйте теперь доказать этому стаду овец и баранов, что не резать их пришли вы, а спасать.
И помни, что уже две тысячи лет водят эти тучные стада агнцев божьих не праведные пастыри, отрекшиеся от собственных благ ради благоденствия человеков, а верные мне козлища — темные души воинства моего, которых я уже давно расставил на все ключевые позиции мира сего. Козлища Ада — пастыри их и поводыри им. Гонят они ваше послушное стадо на выпас, с выпаса — в остриг, а с острига — на бойню. Судят их, венчают их, исповедуют и казнят. Вы обещали им свободу, но какую веру в свободу может понять и принять овца, бегущая в стаде? В чем может проявиться воля того, чья судьба предопределена откормом в остриг и на убой? Где заветная дверь преображения их бараньей сути? Дали вы им этот исход? Нет, не дали. А я дал.
Я показал им, что в этом стаде можно жить лишь по принципу «каждый сам за себя», что стать чем-то особым и уникальным можно, лишь реализуя нечто в себе самом. А если в себе самом нет искры таланта, то можно выбрать в качестве самовыражения особо изощренное извращение или уродство и за счет этого стать исключительным в собственных глазах, гордо называя свои кривлянья свободой воли и подчеркнутой индивидуальностью. И да, им не требуется признание всего стада, им достаточно лишь одобрения той его части, которая пасется рядом, и в этом они уже видят особый знак избранности, а в самом крайнем случае их утешает собственное самолюбование. Так, шаг за шагом, я развратил их души. Молоденькие овечки и барашки уже не мечтают стать доблестными воинами, учеными, героями, философами или поэтами. Они мечтают стать вампирами или какими-либо другими облагороженными современной культурой монстрами. Ведь я умело исказил мысль и надежду, высказанную древним мудрецом, и теперь человек уже не животное, которому велено стать Богом, а супермен из неуемной фантазии другого философа, попытавшегося похоронить Бога.
Но я вымарал даже супермена из этой истории. Я наделил выдающимися качествами все образы мифических чудовищ, очеловечил их, нарядил в овечьи шкуры и дал овце поверить, что, опускаясь до содомского греха и разлагая свою душу, она сможет воспарить над стадом в образе собственной уникальности, стать чем-то возвышенно-особенным, понятным лишь узкому кругу посвященных. И теперь они желают быть кем угодно и чем угодно, лишь бы не человеком. А самых ярких и выдающихся извращенцев я тащу на вершину популярности, делаю из этих фриков иконы стиля и кумиров для подражания. Им молятся теперь люди, им — но не вашему Богу. Ибо в каждой овце прячется не волк, а чудовище, которое я выманиваю из самых архаичных глубин их затуманенного сознания. И все это развращенное стадо глупцов так же окормляют и стерегут коварные и матерые козлы-пастыри мира моего. Элиту же, тех, кто принадлежит к миру темных душ, я уже приобщил к самым архаичным и зловещим культам, извратив антропофагию, с которой все и началось, до верования в исцеляющую силу выпитой крови доведенного до ужаса измученного и убитого ими ребенка. Мной возрожден культ Баала, и теперь они вернулись уже в более ранние времена, чем та античность, которую первые христиане считали язычеством.
Я вновь отстроил разрушенный Римом Карфаген. Я возродил самого Кроноса — того, кто пожирает собственных детей. Я научил их верить в то, что они могут проводить ритуалы, позволяющие обмануть само время! Число приверженцев этих игрищ растет, а влияние вербуемых в эти культы адептов огромно — и теперь они все повязаны кровью намертво. Так неужели вы думаете, что это воинство, верное тьме, — пропустит вас? Что дадут они вашим волкам возможность громогласно возвестить о времени последней великой битвы за судьбу человечества и спасти его?
Не надейтесь на это. Вас будут гнать и судить, высмеивать и обвинять во всех тяжких грехах и пороках. Вас приговорят и снова распнут. И тогда уже точно не останется даже искры надежды, которая могла бы стать им путеводной звездой для выхода из кромешного мрака.
Продолжение следует...