Уговорить самого Валерика сдвинуться с места оказалось задачей не из легких. Он не реагировал ни на ласковые уговоры бабы Нюры, ни на осторожные потягивания Ольги за ошейник. Казалось, он врос в эту землю.
— Дай-ка я, — прошептал Саша. Он снова припал к псу, закрыл рукой его ухо, как делал это папа, когда хотел сказать что-то очень секретное, и начал что-то шептать. Долго, серьезно. Ольга не разобрала ни слова.
И случилось чудо. Сначала дрогнуло ухо, которое мальчик не прикрыл. Потом пес тяжело, с хрустом поднял голову и впервые за все время посмотрел прямо на Сашу. Глубоким, изучающим взглядом. Потом он с глухим стоном, будто каждое движение причиняло боль, начал подниматься. Сначала передние лапы, потом, шатаясь, задние. Он стоял, понурив голову, весь вид его выражал бесконечную усталость и покорность судьбе.
— Ну вот и хорошо, милый, — прошептала баба Нюра. — Пойдем.
Они двинулись по тропинке к выходу. Саша шел рядом с Валериком, не решаясь уже его гладить, но постоянно поглядывая на него. Пес плелся, волоча лапы. Он шел, не оглядываясь, но ровно через десять шаров остановился как вкопанный. Медленно, с трудом, словно шея была из чугуна, он повернул голову назад. И долго-долго смотрел на холмик у железного креста, на котором теперь лежали ярко-красные гвоздики. В его взгляде не было тоски. Была тихая, беспросветная пустота прощания.
— Пошли, Валерик, — тихо сказал Саша, дергая его за шерсть на холке. — Пошли домой.
Пес вздохнул так, что вздрогнули все его ребра, и, наконец, покорно повернулся и поплелся за мальчиком, уже не оглядываясь.
*****
Дверь квартиры, со скрипом закрывшись, отрезала их от темного подъезда и от того большого, темного комка, оставшегося на полу у порога. Ольга, тяжело дыша, прислонилась спиной к дереву. В ушах еще стоял Сашин пронзительный, обидный рев.
— Нельзя! Он же один! Он замерзнет! — выл Саша, царапая дверь, пытаясь дотянуться до ручки.
— Хватит! — рявкнула Ольга, и ее собственный голос, злой и надтреснутый, испугал даже ее саму. Она схватила сына за плечи, почти оторвав от пола, и потащила вглубь коридора, в освещенную комнату. — Сиди здесь! И ни шага! Слышишь?
Она захлопнула межкомнатную дверь, оставив его в гостиной, а сама, шатаясь, прошла на кухню. Руки дрожали. Она слышала, как там, за дверью, сначала раздавались глухие удары кулаками, потом — всхлипы, а потом наступила тишина, густая и горькая. Через запотевшее стекло балконной двери она разглядела внизу, под светом фонаря, темную бесформенную кучу на старом половичке, который кто-то выбросил. Валерик не шевелился. Он лежал, поджав лапы, положив морду на бетон, и, казалось, даже не пытался согреться. Просто сдался. Эта апатичная покорность злила Ольгу еще больше, чем лай или попытки ворваться внутрь. Ей было и стыдно, и жутко, и безумно жаль этого пса, и в то же время вся ее практичная натура кричала: «Нет! Нельзя! Это последняя капля!»
На следующий день утром Саша молчал. Он сидел, уткнувшись в тарелку с кашей, и не смотрел на мать. Его глаза были красными, опухшими.
— Саша, слушай внимательно, — сказала Ольга, стараясь говорить ровно, по-деловому. — Мне нужно уехать по делам. В МФЦ, потом в детский сад устраиваться. Ты останешься здесь один. Недолго. Потом приедет прораб, будет смотреть, какой тут ремонт делать. Ты дверь никому не открываешь, кроме меня и бабы Нюры, если что. И… — она сделала паузу, проглотила комок, — и не пускай пса внутрь. Он должен быть на улице. Понял?
Саша молча кивнул, глядя в стол. Он не сказал «да» или «хорошо». Просто кивнул.
Всю дорогу в автобусе Ольгу грызла тревога. Она успешно подала документы в МФЦ, поговорила с заведующей детским садом — та, добрая женщина лет пятидесяти, охотно согласилась взять ее воспитателем с сентября. Но вместо облегчения Ольга чувствовала только стремительно нарастающую панику. «Саша один. А этот пес…» Она представляла себе самые страшные картины.
Она почти бежала от автобусной остановки к дому. И замерла. Возле подъезда, прислонившись к старенькой, но аккуратной иномарке серого цвета, стоял молодой человек. Лет тридцати, в темных рабочих штанах, чистой серой футболке, в руках — планшет в защитном чехле. Увидев ее, он оттолкнулся от машины и сделал шаг навстречу.
— Ольга Дмитриевна? — спросил он. Голос был спокойный, низкий.
— Да… это я.
— Александр. Воробьев. Прораб. Договорились, что я заеду, посмотрю объект.
Она судорожно кивнула, сжав сумку в потных ладонях.
— Да, да, конечно. Проходите.
В этот момент из подъезда, словно тень, выплыла баба Нюра.
— Оля, вот и славно! Пока у тебя тут ремонт будет идти — не жить же в пыли да с краской. Перебирайся ко мне. Комната дочкина пустует, она в Москве давно живет, не приезжает практически. Места хватит.
Ольга, оглушенная этим напором, только благодарно кивнула. Это было спасением. Хоть какая-то крыша над головой, пока здесь будут долбить стены.
— Спасибо Вам огромное, — выдавила она. — Сейчас покажем квартиру Александру… простите, как по отчеству?
— Александр Николаевич, — уточнил прораб с легкой, едва заметной улыбкой. — Но можно просто Александр.
Они поднялись на третий этаж. Ольга, всё еще нервничая, открыла дверь ключом.
— Прошу, тут, конечно, всё очень старое, нужен косметический ремонт, побелка, окна, полы…
Она вошла первой и остолбенела. Слова застряли у нее в горле.
Посреди комнаты, на огромной, старой лежанке из поролона, которую она вчера видела сложенной на балконе, лежал Валерик. Чистый. Насквозь мокрый, от него исходил легкий пар и запах детского геля для душа. Его обычно лохматая, свалявшаяся шерсть была темной от воды и аккуратно, странными прядями, расчесана на спине.
А поверх него, как королевская мантия, было накинуто маленькое, белоснежное, с вышитым корабликом, полотенце Саши. Пес лежал, не двигаясь, лишь изредка вздрагивая, и смотрел в стену. А рядом, на корточках, сидел Саша. Он что-то тихо шептал псу на ухо и гладил его по мокрой голове.
— Саша! — вырвалось у Ольги, и это был не крик, а какой-то хриплый, животный вопль. — Что ты наделал?!
Мальчик вздрогнул и поднял на нее испуганные, но решительные глаза.
— Он замерзал! Он весь дрожал! А потом… он так грустно на меня посмотрел, и я… я не мог!
— Я же сказала не пускать! Ты ванну использовал? Моим шампунем? И полотенце! Новое полотенце! — Ольга заходила по комнате, ее трясло от бешенства и беспомощности. — Он же грязный! Теперь везде шерсть! Воняет псиной!
— Он не воняет! Он пахнет мылом! — закричал Саша в ответ, и слезы брызнули у него из глаз. — Он хороший!
Ольга, не помня себя, схватила за край лежанки и рванула ее к двери.
— Вон! Немедленно вон отсюда! На улицу! Слышишь? Живо!
Пес, пошатнувшись, сполз с лежанки на пол. Он стоял, опустив голову, и вода с его шерсти капала на старый линолеум.
— Если ты его выгонишь, я тоже уйду! — вдруг выкрикнул Саша, вскочив и встав между матерью и псом. Его маленькое лицо было искажено такой ненавистью и обидой, что Ольгу отшатнуло. — Я уйду к бабе Нюре и возьму его с собой! Ты плохая!
В этот момент в разговор, тихим, но очень твердым голосом, вмешался Александр.
— Ольга Дмитриевна, Вы сейчас совершаете большую ошибку.
Она обернулась к нему, как ужаленная. Ее гнев нашел новую мишень.
— Что?! — прошипела она. — Что Вы сказали?
—Я говорю, что вы совершаете ошибку, — повторил он спокойно, но в его глазах появилась сталь. — Ваш сын только что переехал в совершенно незнакомое место. У него нет здесь друзей, двора, привычной обстановки. Он нашел того, кто ему сейчас, возможно, больше всех нужен. Кто его не бросит и не предаст. А Вы…
— Да кто вы такой, чтобы мне указывать?! — перебила его Ольга, и ее голос сорвался на визг. Она ткнула пальцем в сторону двери. — Вы наняты делать ремонт, а не учить меня жизни! А ну, идите отсюда! Вон! Я других рабочих найду, без проблем!
Александр Воробьев молча посмотрел на нее. Потом на Сашу, который рыдал, уткнувшись лицом в мокрую шерсть пса. Потом кивнул, больше себе, чем ей.
— Как скажете. Удачи Вам.
Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
В квартире воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только всхлипами Саши. Валерик, пошатываясь, сам поплелся к двери, поскреб когтями, чтобы его выпустили. Ольга, не глядя, открыла ему. Пес исчез в темноте подъезда.
Через пять минут в квартире не было ни прораба, ни пса. Был только Саша. Он подошел к окну, прилип лбом к холодному стеклу и смотрел вниз, на двор, где в свете фонаря уже можно было разглядеть темную, неподвижную фигуру на том же коврике. Плечи мальчика тихо вздрагивали.
Ольга опустилась на стул у стола. Всё тело вдруг стало ватным, безвольным. Всё: грязь в квартире, слезы сына, потерянная работа прораба, этот несчастный, навязчивый пес, квитанции об алиментах, вранье матери, тоска в глазах отца на фотографии… Всё это накатило одной тяжелой, невыносимой волной. Она положила голову на сложенные на столе руки. Сначала просто затряслись плечи. Потом из груди вырвался сдавленный, горловой звук. И она заплакала. Громко, безутешно, по-детски всхлипывая, заткнув рот кулаком, чтобы не испугать сына. Она плакала от усталости, от безысходности, от ощущения, что все её попытки начать новую жизнь превращаются в один большой, позорный провал. А из окна доносился тихий, прерывивый шепот Саши, обращенный в темноту: «Валерик… прости… мама не хотела…»
*****
Утро было прохладным, с колючим ветерком с моря. Ольга, завернувшись в потертый халат, вышла на улицу, чтобы выбросить пакет с вчерашним мусором. Воздух бодрил, и на секунду она почувствовала призрак надежды, что всё может наладиться. Этот призрак испарился, как только она увидела под низким раскидистым кустом сирени, прямо у стены подъезда, рыже-бурую кучу шерсти.
Валерик лежал, свернувшись калачиком, нос спрятан под лапу. Он не спал – его ухо мелко подрагивало, улавливая каждый звук. Ольга остановилась. В груди что-то ёкнуло – то ли жалость, то ли раздражение. Она посмотрела по сторонам – во дворе было пусто, только голуби копошились в песочнице.
— Иди отсюда, — резко, почти шёпотом, сказала она. — Чего тут лежишь? Мешаешь.
Пес не пошевелился.
— Слышишь ты! — её голос стал громче, в нём прозвучала накопленная за вчерашний день злость. — Будешь к моему сыну приставать, в полицию обращусь! Как собаку бродячую отловят!
Слова вылетали сами, глупые и беспомощные, но она не могла остановиться. Ей нужно было выплеснуть эту беспричинную агрессию, направленную, в общем-то, не на него, а на всю свою сложившуюся жизнь. Валерик лишь приоткрыл один глаз, посмотрел на нее сонно и безразлично, и снова его закрыл.
Ольга фыркнула, развернулась и быстрыми шагами пошла в подъезд. Поднялась в квартиру, хлопнула дверью. Саша еще спал. На кухне она автоматически начала готовить завтрак, но руки сами совершали лишние движения. Она открыла холодильник, достала контейнер с оставшейся с вечера гречневой кашей, две холодные котлеты, отрезала толстый ломоть докторской колбасы. Всё это она свалила в старую, с отбитым краем, алюминиевую миску, которую нашла в шкафу.
«Что я делаю?» — пронеслось в голове. Но ноги уже несли её обратно на улицу.
Валерик лежал на том же месте. Ольга, стараясь не смотреть ему в глаза, швырнула миску на землю перед ним. Еда грохнулась, кусок колбасы отскочил в сторону.
— Ешь, — раздражённо, сквозь зубы произнесла она. — Сейчас воды принесу. И чтобы ты больше… — она запнулась, — чтобы в квартиру не заходил. Понял?
В этот момент пес медленно, с явным усилием поднял голову. И посмотрел на неё. Не так, как смотрели животные – с мольбой или страхом. А так, как может смотреть только очень умное, много пережившее существо. В его глазах, тёмно-карих, почти чёрных, не было ни злобы, ни обиды. Там было абсолютное, леденящее понимание. Он понимал её страх, её раздражение, её слабость. Понимал, что она несёт ему еду не из доброты, а потому, что её гложет что-то внутри, с чем она не может справиться. Ольге стало не по себе, по спине побежали мурашки. Ей показалось, ещё мгновение – и он ответит ей человеческим, низким голосом: «Успокойся. Я всё понимаю».
Она не выдержала этого взгляда. Пес, словно дав ей время осознать увиденное, снова опустил голову на лапы и закрыл глаза. К еде он даже не притронулся.
— Ну и чёрт с тобой! — выдохнула Ольга, чувствуя, как горит лицо от стыда и злости на саму себя. Она резко повернулась и почти побежала обратно в подъезд, оставив миску с нетронутой едой на холодной земле.
После завтрака, который прошёл в тягостном молчании, она, чтобы разрядить обстановку, разрешила Саше погулять во дворе.
— Только недалеко! И… — она хотела сказать «не подходи к тому псу», но язык не повернулся. — И будь осторожен.
Саша молча кивнул и выскочил за дверь. Через полчаса, моя посуду, Ольга машинально выглянула в кухонное окно, выходящее во двор. И замерла с тарелкой в руках.
На пожухлой траве, под тем же кустом, сидел Сашка. Он разговаривал, живо жестикулируя. А перед ним, положив голову на лапы и внимательно глядя на мальчика, лежал Валерик. Саша отламывал кусочек от котлеты и осторожно протягивал псу. Тот нехотя, но брал еду с ладони, аккуратно, не задевая пальцев. Потом Саша что-то рассказывал снова, и пёс, казалось, слушал, и в его взгляде было сосредоточенное внимание, почти участие.
От этой картины – маленький, одинокий в новом городе мальчик и такой же одинокий, потерявший всё пёс – у Ольги в груди что-то сжалось, защемило острой, непрошеной болью. Это была не просто жалость. Это было узнавание. Узнавание той самой тоски, которую она сама носила в себе годами. Она отвернулась от окна, прислонилась спиной к холодильнику и закрыла глаза.
— Нет, — тихо, но твёрдо сказала она вслух пустой квартире. — Нет. Не пущу. Только этого не хватало – чудовище лохматое в дом тащить. Нет….
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.