Ольга стояла посреди подъезда, сжимая в потной ладони ключи так, что они впивались в кожу. Всё внутри перевернулось. Теплота от слов о тоскующем отце была отравлена этой странной оговоркой. Значит, не такой уж и одинокий. Какой-то приятель, собутыльник, наверное. Сидит теперь там, в квартире, и ждет, когда наследница приедет его кормить. Эх, Митяй… Старая злость, привычная, как домашние тапочки, начала затягивать рану от новых, неудобных знаний. Она посмотрела на Сашу, который устало тер кулачком глаз.
— Стой здесь, у двери, — тихо сказала она сыну. — Никуда не отходи.
Саша кивнул, притихший от незнакомой суровости в мамином голосе. Ольга глубоко вздохнула, вставила ключ в замочную скважину тяжелой квартирной двери под номером 14. Повернула. Щелчок прозвучал невероятно громко в тишине подъезда. Она нажала на ручку, толкнула дверь, сделав шаг в темный коридор и замерла на месте, как вкопанная.
Дверь отворилась, и Ольгу ударило в лицо волной тяжелого, спертого воздуха. Она сделала шаг внутрь, и у нее перехватило дыхание.
— Фу-у-у... — зажав нос ладонью, протянул Саша, останавливаясь на пороге.
Ольга не могла даже слова вымолвить. Она стояла, вглядываясь в полумрак, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, горький комок. Квартира выглядела ужасно. Не просто старой или скромной — она была в запустении. Обои, когда-то, наверное, светлые, в мелкий цветочек, пожелтели по швам, местами отставали от стен пузырями, из-под них проступала черная плесень. С потолка, с тяжелой, советской люстры с пластмассовыми подвесками, свисали седые гирлянды паутины. Пыль лежала толстым, бархатистым слоем на подоконнике, на спинке единственного стула у балконной двери, на голых полках серванта. На полу — линолеум времен ее детства, потрескавшийся, с протертыми до дыр дорожками. И запах... Запах сводил с ума. Затхлость, пыль, грибок, какой-то кисловатый, заброшенный дух, и поверх всего — тяжелый, въевшийся в стены шлейф табачного перегара, смешанного с чем-то лекарственным и горьким.
— Мама, тут страшно, — тихо сказал Саша, пятясь назад в коридор.
Ольга молча поставила сумки на пол, поднялась на цыпочки и рванула за шнурок старую штору. Свет, ворвавшийся в комнату, лишь подчеркнул масштаб катастрофы. Пылинки закружились в солнечных лучах, как мириады мертвых мошек. Она подошла к окну — рама была старая, деревянная, краска облупилась. С трудом, со скрежетом, она распахнула створки. Свежий, соленый воздух с улицы робко потянулся внутрь, но не мог победить многолетнюю вонь.
— Нельзя, — прошептала Ольга сама себе, глядя на сына, который боязливо ковырял носком кроссовка щель в линолеуме. — Жить здесь нельзя. Никак нельзя.
Мысль ударила, ясная и четкая. Все ее планы рухнули в одну секунду. Она представляла себе если не уют, то хотя бы чистую, аскетичную обитель отшельника. А это... это было похоже на склеп. На место, где жизнь не просто угасла, а медленно и гнилостно разлагалась.
— Саш, садись на сумку, не ходи по грязи, — автоматически сказала она, уже доставая телефон. — Сейчас найдем, где нам пожить.
Она подключилась к слабому Wi-Fi из соседнего кафе и погрузилась в поиски. Объявлений о съеме в маленьком городке было не так много. Цены кусались, особенно в сезон. Одно предложение — комнатка в частном доме с хозяйкой-старушкой «без вредных привычек». Другое — квартира в новостройке на окраине, но сумма за нее была просто неподъемной. Ольга чувствовала, как паника, холодная и липкая, начинает подползать к горлу. Денег, отложенных на первое время, хватило бы на пару месяцев такой аренды, не больше. А тут еще ремонт...
— Мам, я пить хочу, — сказал Саша.
Вода. Надо было найти хоть что-то относительно чистое. Она осторожно, будто в заразном бараке, прошла на кухню. Раковина была заляпана непонятными бурыми потеками, газовая плита покрыта коркой старого жира. Кран, к счастью, работал. Она нашла в сумке пластиковый стаканчик, сполоснула его под струей воды минуты три и только тогда налила сыну.
До самого вечера она металась между телефоном и попытками навести хоть какой-то минимальный порядок. Взяла в долг у бабы Нюры ведро, тряпку, соду и «Белизну». Вылила полбутылки хлорки на пол в гостиной и принялась скрести. Грязная, серая вода менялась раз за разом. Потом наступил черед дивана. Старый, продавленный, с вытертой до дыр обивкой. Она выбила из него такие облака пыли, что закашлялась. Пропылесосить было нечем. Она просто вытрясла, протерла мокрой тряпкой и, наконец, застелила его привезенной с собой чистой простыней и старым пледом.
К ночи ей удалось найти один-единственный приемлемый вариант. Домовладение на тихой улице, сдавалась «летняя кухня» — небольшая пристройка с отдельным входом, печкой и минимумом мебели. Хозяева согласились сдать на месяц за умеренные деньги. Ольга договорилась, что заедет посмотреть завтра.
Когда стемнело, они с Сашей, не раздеваясь, легли на этот диван, укрылись одним пледом. Тело ныло от усталости, в горле стоял ком от разочарования и какой-то несправедливой обиды. «Как он мог? Как мог здесь жить?» — крутилось в голове. Саша почти мгновенно уснул, уткнувшись лицом в ее бок. Ольга лежала и смотрела в темноту, на очертания чужой, враждебной квартиры, и чувствовала себя абсолютно разбитой. Последней мыслью перед сном было: «Завтра. Завтра начнем всё сначала». И она провалилась в тяжелый, беспросветный сон без сновидений.
Ее разбудил настойчивый стук в дверь. Ольга открыла глаза. В комнату через грязные окна лился резкий утренний свет. Саша ворочался рядом. Стук повторился.
— Сейчас, иду! — хрипло крикнула она, с трудом поднявшись.
На пороге стояла баба Нюра. Но не в привычном халатике, а в строгом темном платье, поверх которого был накинут чистейший, отутюженный белый воротничок. На голове — скромная шляпка. Она была собрана, подтянута и смотрела на Ольгу с непреклонной серьезностью.
— Одевайся, Оля. И мальчика подними. Собирайтесь.
— Что? Куда? — Ольга, не понимая, провела рукой по спутанным волосам.
— На кладбище. К отцу твоему. Не по-людски это, — сказала баба Нюра категорично, без тени вчерашней мягкости. — Ты уже сутки как здесь. И на могиле не была. Он тебя ждал сколько лет. Негоже.
Ольгу передернуло от этой прямолинейности, почти грубости. Внутри всё возмутилось: какое право? Она не спала, она отмывала эту трущобу, она искала крышу над головой!
— Баба Нюра, Вы что, я... мы еще не устроились, мне надо...
— Всё успеешь. Это важнее, — перебила старушка. Голос ее не допускал возражений. — Я соседка и то... Два раза в месяц хожу, свечку ставлю. А ты — дочь. Собирайся. Жду десять минут.
Она повернулась и отошла к лестничному окну, демонстративно глядя на улицу, показывая, что разговор окончен.
Ольга, сжав зубы, закрыла дверь. «Нельзя так. Нельзя приказывать», — кипело у нее внутри. Но в то же время давил тяжелый, невысказанный долг. Да, она не была на могиле. И вчера, разбирая в ящике старого стола пачку бумаг, она наткнулась... Наткнулась на аккуратно подшитые квитанции о денежных переводах. На имя матери. Аллы Анатольевны Зубатовой. Помесячно. За много лет. И последняя была датирована всего полугодовой давности. Суммы были небольшие, но регулярные. Как алименты. А мать всегда говорила, с вызовом и обидой: «Ни копейки от него не видела! Бросил нас, как щенков! Наверное, новую семью завел!»
С этим открытием она еще не знала что делать. Решила разобраться позже, когда придет в себя. А сейчас... Сейчас эта властная старуха велела ехать на кладбище.
— Саш, вставай, — сказала она, тряся за плечо сонного сына. — Поедем... Поедем к дедушке.
Она быстро, почти на автомате, оделась сама, помогла одеться Саше. Лицо не мыла, только провела мокрыми руками по волосам. Вышли. Баба Нюра, не говоря ни слова, кивнула и твердой походкой повела их к автобусной остановке.
Поездка прошла в гнетущем молчании. Ольга смотрела в окно, но ничего не видела. В голове путались мысли о грязи, деньгах, обмане матери, о старых квитанциях и о незнакомом отце, который тосковал и платил.
Кладбище было старым, заброшенным, на отшибе. Баба Нюра, не сбавляя шага, вела их по узким, заросшим травой тропинкам между оградок. Наконец она остановилась.
— Вот, — просто сказала она.
Ольга подняла глаза. Небольшая могила, простой деревянный крест, на котором была прикреплена фотография в пластиковом футляре. На фото — мужчина лет пятидесяти, с усталым, незнакомым лицом и очень добрыми, грустными глазами. Она вглядывалась, пытаясь найти в этих чертах того папу, который подбрасывал ее к потолку. И не находила.
И тут ее взгляд упал на землю у подножия креста. Она открыла рот, и воздух с шумом вырвался из ее легких.
Рядом с могилой, прямо на сырой земле, положив огромную лохматую голову на свежий холмик, лежал пес. Огромный, не то дворняга, не то помесь с овчаркой, с длинной, свалявшейся шерстью грязно-рыжего цвета. Он лежал неподвижно, только ухо чуть дрогнуло на звук их шагов.
Его глаза, умные и глубоко печальные, были устремлены в одну точку перед крестом, будто он ждал, когда из-под земли появится тот, кого он охранял.
Тишину кладбища, нарушаемую только шорохом травы и далеким гулом машин, разорвал резкий, нервный крик Ольги.
— Пошел вон! — почти задохнувшись от неожиданности и неприязни, крикнула она, инстинктивно оттягивая Сашу за руку от огромного лохматого тела.
Пес даже не шевельнулся. Только прижал ухо чуть плотнее к голове. А вот лицо бабы Нюры вдруг расползлось в теплую, лучезарную улыбку, которая мгновенно сгладила все ее строгие черты.
— Ой, Валерик, солнышко ты мое! — она сделала шаг вперед, и голос ее стал удивительно нежным, певучим. — А я тебя третий день по всему поселку ищу-ищу. Куда же ты запропастился, милый? Ты что же это, а? Без воды, без еды тут лежишь…
Ольга смотрела то на неподвижного пса, то на умиленную старушку, и в голове у нее что-то щелкнуло, связав воедино вчерашние странные слова.
— Так это… и есть Валерик? — растерянно выдохнула она.
— Ну! — Баба Нюра обернулась к ней, как к нерадивой ученице. — А я тебе о чем вчера? Говорила же при встрече: «Оля, Валерик придет, так покорми парня!» Он и пришел. Только не к тебе на порог, а сюда. Это ж твоего отца лучший друг! Самый верный. Митька его еще щенком, с гулькин нос, подобрал. Подонки какие-то, нелюди, выбросили живьем в мусорный контейнер, в пакете. Дмитрий Иванович услышал писк, полез, достал… И с тех пор они неразлучны были. Как братья. Тоскует вот теперь, бедолага…
Голос ее дрогнул, она смахнула ладонью непослушную слезу, скатившуюся по морщине, и, не говоря больше ни слова, решительно зашагала куда-то между могил, придерживая шляпку. Ольга осталась стоять, чувствуя себя полной дурой. «Парня покорми…» Она представляла себе алкаша, а оказалось…
Тем временем Саша, вырвав руку из маминой хватки, осторожно, на цыпочках, подошел к псу и присел рядом. Он медленно, как будто боялся спугнуть, протянул руку и погладил его по боку, где шерсть была сваляна в колтуны.
— Он теплый, — шепотом сообщил мальчик.
Пес глубоко вздохнул, но не обернулся, его взгляд, казалось, был пригвожден к холмику земли.
Вскоре вернулась баба Нюра. В руках у нее была ржавая жестяная крышка, наполненная водой. Она, кряхтя, наклонилась и поставила ее прямо перед мордой Валерика.
— Пей, милый, ну попей хоть глоточек, — уговаривала она его, и в ее голосе снова зазвучали те нотки, какими говорят с маленьким ребенком. — Нельзя так. Совсем нельзя. Дмитрий Иванович, кабы жив был… он бы очень недоволен был. Очень. Он бы тебя отругал, что ты так…
Голос ее окончательно дрогнул и сорвался. Она отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.
Ольга, тем временем, пришла в себя от первого шока. Чувство неловкости и жалости стремительно вытеснялось практичным, брезгливым отвращением. Она поставила принесенные на могилу скромные гвоздики к кресту и резко обернулась к сыну.
— Саша, немедленно отойди! Не трогай его! — ее голос прозвучал слишком резко, почти истерично. — Он же блохастый, грязный! У него… у него инфекций полно! Глисты, чесотка, бог знает что еще!
Саша испуганно отдернул руку, но не отошел, его нижняя губа дрогнула.
Баба Нюра резко выпрямилась. Слезы на ее глазах моментально высохли, уступив место вспыхнувшему негодованию.
— Ольга Дмитриевна! — сказала она так, будто выносила выговор. — Как тебе не стыдно такое говорить? Он же живая душа! Золотая душа! И он твой теперь. Папка твой, Митька, всё, что имел, тебе оставил. И квартиру. И Валерика тоже. Это теперь твоя ответственность. Ты должна о нем позаботиться. Забрать домой.
— Что?! — Ольга закатила глаза, ее руки сами собой уперлись в бока. — Баба Нюра, Вы с ума сошли? Я в этой конуре, в этой помойке жить не могу! Мне ребенка поднимать, работу искать, ремонт делать! Какая собака?! Я ее в квартиру не пущу! У меня на шерсть аллергия! И вообще, я собак не люблю!
— Мам… — тихо, но настойчиво позвал Саша. В его глазах стояли уже не просто слезы, а настоящая мольба. — Мамочка, он же один. Ему некуда идти.
— Нет, Саш, и всё. Это невозможно.
— Он будет хороший, я обещаю! Я буду с ним гулять! — голос мальчика зазвенел, повышаясь до визга. — Мы не можем его тут оставить! Он умрет тут!
— Ольга, люди смотрят, — сухо заметила баба Нюра, кивнув на редких посетителей кладбища, начавших поглядывать в их сторону из-за повышающихся тонов.
Но Ольга уже ничего не слышала, кроме рыданий сына. Саша опустился на землю рядом с псом, обнял его за шею, прижался лицом к грязной шерсти и заревел навзрыд, трясясь всем маленьким телом.
— Я… я без него никуда не поеду! Не пое-е-еду! — выкрикивал он сквозь слезы, и в этих словах была не детская истерика, а отчаянная, настоящая решимость.
Ольга смотрела на эту сцену: плачущий сын, неподвижный, словно изваяние горя, пес, и суровая, осуждающая старуха. Вся ее логика, вся прагматичность разбивались в пух и прах об этот душераздирающий детский плач. Чувство долга, вины, раздражения и беспомощности сцепились внутри нее в тугой, болезненный узел. Она закрыла глаза и сдалась.
— Ла-а-дно! — выдохнула она, и это слово прозвучало как стон. — Возьмем. Но, предупреждаю! — она ткнула пальцем в воздух, глядя то на сына, то на бабу Нюру. — Жить он будет не в квартире! Он будет жить во дворе, в будке! В квартиру я его не пущу! Ни под каким видом! И мыть его, и кормить — это все на тебе, Сашка! Понял? Я не притронусь!
Саша мгновенно перестал реветь. Он кивнул, быстро вытер лицо рукавом, его глаза сияли победой и благодарностью. Баба Нюра лишь хмыкнула, но одобрительно…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.