— Вон! Немедленно вон отсюда! На улицу! Слышишь? Живо!
Пес, пошатнувшись, сполз с лежанки на пол. Он стоял, опустив голову, и вода с его шерсти капала на старый линолеум.
_________
Автобус трясло на разбитой дороге, и Ольга прижалась лбом к теплому стеклу, пытаясь поймать в поле зрения хоть что-то знакомое. Но за окном мелькали чужие леса, чужие поля, покосившиеся сараи незнакомых деревень. Рядом, примостившись у окна, сидел Саша, уткнувшись носом в планшет. Свет от экрана выхватывал в полумраке салона его сосредоточенное личико, длинные ресницы.
— Мам, а скоро приедем? — не отрываясь от игры, спросил сын, уже в десятый раз.
— Скоро, сынок. Еще немного потерпи.
Она погладила Сашку по мягким волосам, и он невольно прижался к ее ладони, как котенок. Ей вдруг стало до слез жалко. Весь его семилетний мир уместился в один потрепанный чемодан на верхней полке и в рюкзачок с машинками. Развод, съемные углы, вечный шепот за стеной: «Мама, а мы когда-нибудь поедем домой?» А какой дом? Тот, с свекровью, которая смотрела, будто Ольга украла не только сына, но и кастрюлю из-под борща? Или к маме, в ту перенаселенную двушку, где ее место на раскладушке между стеной и шкафом, а по утрам очередь в ванную из пяти человек?
Автобус резко затормозил, объезжая выбоину, и Саша чуть не выронил планшет. Он возмущенно фыркнул.
— Осторожнее можно? — крикнул водителю кто-то с задних рядов.
Ольга вздрогнула. Ее нервы были натянуты, как струны. Она закрыла глаза, и перед мысленным взором поплыли картины, от которых хотелось сжаться в комок. Папино лицо. Оно было расплывчатым, как старая фотография, выцветшая от времени. Она помнила запах — табак и что-то резкое, горьковатое, что теперь, взрослой, она узнала бы как запах дешевого портвейна. Помнила его сильные руки, подбрасывающие ее к потолку, и хриплый смех. А потом — крики на кухне, хлопнувшую дверь, материны слезы. И все. Потом только изредка — открытки на день рождения без обратного адреса, с казенными словами «будь здоровой, дочка». Митяй. Все его звали Митяй. Крепко выпивает, говорили родственники с придыханием, когда думали, что девочка не слышит. Он умер. Просто взял и умер один в своей квартире в этом приморском городишке. А нотариус разыскал ее, Ольгу Дмитриевну Кольцову, единственную наследницу.
— Мам, а дедушка, он какой был? — Саша оторвался от экрана и уставился на нее своими чистыми, слишком серьезными глазами.
Вопрос застал врасплох. Что сказать? Не знаю, сынок. Не помню. Боялся он мышей или нет, любил ли сгущенку, умел ли свистеть, как соловей? Она ничего не знала.
— Он… был сильным, — неуверенно начала Ольга. — И у него были очень рабочие руки. Шершавые. Он мог починить все что угодно.
— Как папа? — спросил Саша, и в его голосе прозвучала надежда. Он все еще ждал, что папа, который теперь жил с «тетей Катей» в большой новой квартире, вернется, чтобы починить сломанный велосипед, да и останется с ними навсегда.
— Нет, — резче, чем хотелось, ответила Ольга. — Не как папа. Дедушка был… другим.
«Другим». Пьяницей. Чужим. Человеком, который стерся из жизни, как плохая надпись с полей школьной тетради. И вот теперь он дарил ей… шанс? Или просто отдавал долг? Квартиру. Свою, отдельную, с видом на море. Впрочем, ничего он не дарил! Просто Ольга была его единственной дочерью, которая по праву унаследовала квартиру после смерти отца.
— Я там пойду в школу? — снова спросил Саша.
— Да. В первую. Там, наверное, у них форма не такая строгая. И море близко. Летом будем ходить на пляж.
— А папа приедет?
Ольга сглотнула комок в горле.
— Не знаю, Саш. Наверное, нет. У папы теперь своя жизнь.
— А у нас с тобой?
— А у нас с тобой теперь будет своя жизнь. Новая. Хорошая. Я найду работу в садике, ты будешь ходить в школу, а вечерами… вечерами будем гулять у моря и слушать, как шумит вода.
Ольга говорила это больше для себя, как заклинание какое-то, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Устроиться воспитателем она могла. Диплом был, опыт — вот он, сидит рядом, самый главный опыт ее жизни да плюс десять лет работы в дошкольных учреждениях. В большом городе карьера не сложилась, вернее, жизнь не сложилась — бег по кругу между работой, съемной квартирой, унизительными алиментами, которые бывший «забывал» перечислять, и вечными разговорами с матерью:
— Оля, ну когда ты уже одумаешься? — вздыхала Алла Анатольевна, мать Ольги.
— О чем ты, мама? – искренне не понимала Оля.
— О том! За мужа нужно было держаться руками и ногами! Ну и что, что любовница? Зато не пил, зарабатывал! А теперь что? Ребенок и вечные арендованные углы? К нам и не думай возвращаться! Нас в двушке четверо! Сестры твои еще в техникуме учатся. Пока на ноги встанут, не один год пройдет!
— Я и не думаю к вам возвращаться. – с раздражением сказала Ольга, а мать лишь поджала губы:
— Вот-вот, ты вообще ни о чем не думаешь!
Нет уж. Лучше неизвестность. Лучше городок, где ее никто не знает. Где она не Оля, неудачно вышедшая замуж и бездумно родившая, а Ольга Дмитриевна, воспитатель, новая жительница. Именно поэтому, когда стало известно о смерти родного отца Ольги и о том, что ей осталась квартира двухкомнатная в наследство, она не долго думая, решила уволиться, уехать в городок своего детства с сыном и начать все сначала.
Автобус, наконец, съехал с разбитой трассы на более-менее ровную дорогу, и вдали, между холмов, мелькнула узкая полоска сизой воды.
— Мам, смотри, море! — Саша прилип к стеклу.
— Это залив, — поправил водитель, обернувшись. — А море — оно в самом городе будет. Вы к нам надолго?
— Навсегда, — тихо, но четко сказала Ольга, и от этих слов у нее защемило под ложечкой, но стало и легче, как будто приняла решение, от которого уже нет пути назад.
Она достала из сумки смятый конверт от нотариуса. Адрес: ул. Приморская, д. 10, кв. 14. Что там, за этой дверью? Запах одиночества, пустые бутылки, пыль? Или просто четыре стены, которые могут стать домом? Она не знала. Но впервые за долгие годы у нее было не ощущение тупика, а странное, щемящее чувство на пороге чего-то нового. Страшно. Невыносимо страшно. Но идти было некуда. Только вперед. К морю. К неизвестности. К квартире отца, которого она боялась и тайно, стыдно признаться, все эти годы ненавидела за то, что он бросил, не защитил, не писал. А теперь он, мертвый, протягивал ей руку помощи. Ирония судьбы.
Автобус, содрогаясь, въехал в городскую черту. Пошли первые домики, окрашенные в выцветшие голубые и розовые цвета, чахлые палисадники, магазин «Продукты» с облупившейся вывеской. Сердце Ольги забилось чаще. Здесь. Здесь она будет жить. Здесь Саша пойдет в первый класс. Здесь она будет засыпать и просыпаться под шум прибоя, и больше не надо никого слушать, ни от кого зависеть.
— Саш, собирай вещи, — сказала Ольга, и голос ее прозвучал тверже, чем она ожидала. — Скоро выходим.
Она взяла его маленькую, доверчивую ладонь в свою. Рука у него была липкая от конфеты, теплая, живая. Ее якорь. Единственное, что у нее есть по-настоящему. Ради этого можно было бояться. Можно было ехать на край света. Можно было начать все с чистого листа. Даже если этот лист пахнет плесенью и прошлым, которое она так и не поняла.
*****
Автобус, скрипнув тормозами, замер на асфальтовой площадке, отгороженной от остального мира низким заборчиком с облупленной краской. На табличке сквозь ржавчину угадывалось: «Пос. Приморский». Ольга толкнула дверь плечом, выкатила на тротуар свои две огромные, перетянутые бельевыми веревками сумки и обернулась к сыну.
— Выходи, Саш. Приехали.
Мальчик нехотя оторвался от планшета,сунул его в мамин рюкзак и выпрыгнул на землю. Он тут же сморщил нос.
— Чем-то пахнет странно.
— Морем пахнет, — автоматически ответила Ольга, оглядываясь.
И сердце ее странно и неуверенно качнулось в груди.Она узнавала и не узнавала это место. Вот тот длинный сарай, кажется, гаражный кооператив, — он был таким же серым и покосившимся. А вот маленький скверик с покрашенной в ядовито-голубой цвет беседкой — его точно не было. Раньше тут была голая площадка. Теперь вокруг цвела жизнь, пусть и провинциальная, но явно курортная. По улице, вымощенной теперь не булыжником, а аккуратной плиткой, гуляли люди в панамах и слингах, тянули за руки упирающихся детей. Новые двухэтажные домики с балкончиками, кафе с палатками «Холодное пиво», киоск «Сувениры». Это бодрило. Не захолустье, не забытая богом дыра. Здесь жили. И она сможет здесь жить.
— Пойдем, — она вручила Саше легкий пакет с едой, сама взвалила две сумки. — Недалеко, помню.
Она шла, и память то и дело подкидывала обрывки. Здесь она гоняла на велосипеде и чуть не сшибла с ног старушку с авоськой. Там, на перекрестке, папа покупал ей эскимо в шоколаде. А вот этот поворот к морю… Но сейчас она сворачивала в другую сторону, к дому. К его дому.
Улица Приморская, дом 10. Панельная пятиэтажка советских времен, но выглядевшая ухоженно: окна целые, подъездная дверь новая, металлическая. Ольга остановилась перед ней, и вся ее бодрость куда-то испарилась. В горле пересохло. Вот он, порог. За которым — целая жизнь, которую она не знала. И смерть, которую она пропустила.
Она еще не успела найти звонок или задуматься о коде, как дверь резко отворилась изнутри. На пороге возникла пожилая женщина, маленькая, сгорбленная, в простеньком ситцевом платье и вязаном коричневом кардигане. Лицо, изрезанное морщинами, как карта высохшей речной дельты, и светлые, очень живые глаза, которые сейчас смотрели на Ольгу с немым вопросом, а потом загорелись узнаванием.
— Ольга? Это ты? Олечка?
Голос был хрипловатым, тихим, но очень твердым. И Ольга вспомнила. Это же соседка, тетя Нюра, баба Нюра. Та самая, которая всегда держала дверь на цепочке, но если уж впускала — то угощала невероятно вкусным вишневым вареньем с холодным молоком.
— Баба Нюра, — вырвалось у Ольги, и она почувствовала нелепую, детскую радость от встречи с кусочком прошлого. — Здравствуйте.
— Господи, родная моя, какая выросла… Красавица. — Баба Нюра перевела взгляд на Сашу, прижавшегося к маминой ноге. — И сыночек… Весь в тебя. Ну заходите, что на пороге стоите-то! Я вам ключи. Мне тут нотариус звонил, сказал, вы на днях будете. А ключи… ключи Митькины всегда при мне были - запасная связка. А то ведь один жил, мало ли чего…
Она засеменила в полумрак подъезда, к почтовым ящикам, и достала из кармана кардигана два ключа на старом, потертом колечке.
— Вот, получай. Все твое теперь.
Ольга взяла ключи. Они были тяжелыми, холодными.
— Спасибо Вам огромное.
— Да что уж… — Баба Нюра вздохнула, и ее взгляд потускнел, ушел куда-то мимо Ольги, в прошлое. — Жалко Митьку нашего. Душой болею. Хоть и запойный был, не скрою, грех такой за ним водился… но золотой человек. Самый отзывчивый. У меня кран потек — он в три ночи мог прийти, починить. Одинокой Марии Ивановне с пятого этажа сумки из магазина таскал, пока на ноги после перелома не встала. Ребятня во дворе к нему как к родному льнула — то велосипед починит, то радиоуправляемую машинку. Очень его все любили. Очень.
Ольга слушала, и выражение ее лица постепенно менялось. Эти теплые, печальные слова вступали в жестокий конфликт с той картиной, что много лет жила внутри нее. Пьяница. Бросил семью. Сволочь. Не нужен. А тут — «золотой человек», «все любили». Что-то колючее, острое подкатило к горлу.
— Если он был таким золотым, — голос у Ольги прозвучал сдавленно, с непрошеной дрожью, — почему он тогда ни разу не позвонил? Не написал? Не приехал хоть раз меня увидеть? Я ждала! Всё детство ждала у окна, что он повернет за угол!
Баба Нюра покачала головой, смотря на Ольгу не с укором, а с бесконечной, уставшей грустью, будто жалея их обоих — и дочь, и отца.
— Родная моя… Он сам себя сгрыз. Совсем. Говорил, бывало, когда трезвый: «Я ей не отец, я опустившийся человек. Пусть лучше думает, что я сдох, чем знает, какой я есть». Он всё про тебя говорил, когда… ну, когда выпьет. «Оленька моя, — плакал, — наверное, уже замуж вышла. Не узнает меня». Так один и прожил, больше не женился. Всё тебя ждал. Всё надеялся… да так и не решился.
В эти слова Ольга вслушивалась, будто пытаясь найти в них фальшь, ложную тоску. Но в голосе старухи звучала такая пронзительная, тихая правда, что стало страшно. Всё, что она считала истиной тридцать лет, дало трещину. Мама всегда бросала сквозь зубы: «Забыл тебя, новая семья у него, наверное». И это было проще — ненавидеть того, кто предал. А тут… «Плакал». «Ждал». «Не решился».
— Не знаю… — прошептала Ольга, отводя глаза. — Не знаю, чему верить.
— Да ты не терзайся, — мягко сказала баба Нюра. — Заходи, обустраивайся. Квартира хорошая, светлая. Митька всегда в порядке содержал, когда в себе был, а уж как запьет… Ладно.
Она уже сделала шаг к своей двери, но вдруг резко обернулась, хлопнула себя ладонью по лбу.
— Ой, чуть не забыла, совсем из головы вылетело! Оля, а Валерика-то ты покорми, ладно? Он, бедолага, совсем захирел без Митьки. Такой скучный стал.
Ольга, которая уже машинально взялась за железную ручку подъездной двери, замерла. Всё её смятение, все нарождающиеся щемящие чувства мгновенно вытеснила волна леденящего недоумения и подозрительности. Она медленно повернулась к соседке.
— Какой Валерик? — спросила она отточенным, холодным тоном, каким говорила с чиновниками в соцзащите. — Он что, не один тут жил? Какого-то… Валерика к себе подселил?
Баба Нюра лишь таинственно улыбнулась уголками губ, беззвучно кашлянула в кулак.
— Да ты сама всё увидишь! Не бойся, он хороший! — И, не объясняя больше ничего, скрылась за дверью своей квартиры…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.