Вечером, когда Кира ушла, Оля прошлась по дому. Всё было на своих местах: ничего не пропало, ничего не сдвинуто. Если Кира и что-то искала, то так и не нашла. А может, правда просто пришла посмотреть.
Через три дня Кира позвонила сама. Номер незнакомый — видно, второй телефон.
— Нам нужно поговорить. Без Кати. Это важно.
Они встретились в том же кафе, где месяц назад Кира сидела над ноутбуком. Теперь она выглядела иначе: под глазами темнели круги, губы были сжаты.
— Я кое-что узнала, — сказала она сразу, без разгона. — Подслушала разговор мамы с папой. Они собираются уехать. Насовсем. В течение месяца.
— Куда?
— Не сказали. Но я поняла: дела плохи. На папу жмут, на Волкова тоже. Они боятся, что придут с ордером.
— А ты?
— Меня зовут с ними. Говорят, так будет правильно. Но я… — Кира запнулась, подбирая слова. — Я не хочу жить с людьми, которые всё время врут. Мне, вам, всем подряд.
— И что ты предлагаешь?
Кира подняла взгляд:
— Я знаю, что вы что-то затеяли. Не понимаю, что именно, но чувствую. Давление на папу — это не просто так. Кто-то дёргает за ниточки. Может, вы. Может, кто-то ещё.
Оля промолчала.
— Я хочу помочь, — тихо сказала Кира. — У меня есть доступ к его документам, к компьютеру, к кабинету. Мама мне верит. Папа тоже — до сих пор уверен, что я его обожаю.
— Зачем ты это делаешь?
Кира долго молчала, глядя в стол.
— Девять лет назад он обещал вернуться к нам, — сказала наконец. — Сказал, разведётся с вами, и мы будем семьёй. Я ждала. Каждый день ждала. А он врал. Врал маме, мне, вам. А теперь просто хочет сбежать. Бросить всех — и нас, и вас.
Она подняла глаза; ресницы были мокрыми.
— Я хочу, чтобы он заплатил. За всё, что сделал. За каждую ложь.
Оля смотрела на эту девочку — уже почти женщину — и видела себя: ту же боль, ту же злость, то же костлявое чувство справедливости.
— Хорошо, — сказала она. — Я расскажу тебе всё.
Разговор растянулся на три часа. Кира почти не перебивала, только иногда вздрагивала, когда Оля упоминала папку в сейфе, записи разговоров, Доктора, который, возможно, убил её деда.
— Я не знала, — прошептала она. — Про вашего отца. Мама говорила, что сердце. Что всё само.
— Может, и само. Доказательств нет.
— Но вы уверены, что его убили?
Оля задумалась на секунду.
— Уверена. Мой отец был крепкий человек. Он бы не просто так сдался. Он бы дрался за меня, за внуков. Но ему не дали.
Кира закрыла лицо руками, плечи у неё мелко дрогнули.
— Господи… Во что я влезла? Во что меня затащили?
— Ты здесь ни при чём. Ты тогда была ребёнком.
— Мне двадцать один. Я уже взрослая. Должна была раньше понять, что происходит.
Оля потянулась через стол и накрыла её ладонь своей.
— Послушай. Мне сорок три. Я прожила с твоим отцом двенадцать лет и тоже ничего не видела. Ничего не хотела замечать. Была удобной, послушной, удобной. Он таких и выбирал — тех, кто не задаёт вопросов и верит на слово.
— Но вы же всё-таки увидели.
— Потому что он расслабился. Перестал изображать. Решил, что я никуда не денусь. Что уже сломал меня до конца.
Кира подняла голову. Тушь размазалась, глаза покраснели, но в них появилась жёсткость.
— Что мне делать?
— Сначала — ничего. Живи как жила. Не показывай, что что-то изменилось. Если сможешь, выясни, когда именно они собираются уехать, куда и какие бумаги собирают.
— А дальше?
— Дальше разберёмся.
У входа в кафе они остановились. Кира крепко обняла Олю — по-детски, будто нашла опору посреди обвала.
— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не оттолкнули. За то, что поверили.
— Береги себя. И помни: ты можешь в любой момент отойти в сторону. Ты мне ничего не должна.
— Нет, — Кира покачала головой. — Теперь это и моя история тоже.
По дороге домой Оля думала о странностях судьбы. Дочь от первого брака, которая по всем законам жизни должна была быть по ту сторону баррикад, стала её союзницей. Девочка, воспитанная во лжи, выбрала правду — и это оказалось одновременно больно и красиво.
Дома её ждал сюрприз. Андрей сидел в гостиной, держа в руках полупустую бутылку коньяка. Он впервые за долгое время был пьян — галстук развязан, рубашка расстёгнута, волосы растрёпаны.
— Где была? — спросил он не поднимая глаз.
— В городе. По делам. А что случилось?
— Случилось… — он засмеялся, но смех был горьким и надрывным. — Случилось, дорогая. Всё случилось.
Оля осторожно села напротив.
— Расскажи.
— Наш бухгалтер... Оказался крысой. Сливал информацию конкурентам. Или ментам. Или и тем, и другим. Мы думали, что всё под контролем, а он записывал каждый разговор, каждую сделку, каждую встречу.
У Оли побледнело лицо.
— Господи... И что теперь?
— Теперь? — Андрей посмотрел на неё, глаза горели красным огнём безумия. — Теперь мы по уши в дерьме. Волков говорит, нужно уезжать. Быстро. Пока не поздно.
— Уезжать? Куда?
— Далеко. Надолго. Может, навсегда.
Сердце Оли забилось быстрее — вот он, тот самый момент, которого она боялась и ждала одновременно.
— А мы? Дети? Дом?
Андрей отвёл взгляд.
— Ты не понимаешь. Если я останусь — меня посадят надолго. Ты хочешь, чтобы отец твоих детей сидел в тюрьме?
— Я хочу понять, что происходит! — Оля повысила голос. — Двенадцать лет, Андрей. Двенадцать лет вместе, и я ничего не знаю. Какой бизнес? Какие конкуренты? Какая тюрьма?
Он молчал, допил коньяк и налил ещё.
— Лучше тебе не знать.
— Нет, — она вскочила. — Хватит лжи. Хватит секретов. Скажи правду хоть раз.
В этот момент Андрей заплакал. Оля никогда не видела его таким. Даже когда он стоял на коленях и просил прощения за измены, это казалось игрой, притворством. А сейчас? Сейчас он рыдал по-настоящему. По-заразительному, как ребёнок.
— Я не хотел… — всхлипывал он. — Не сразу, понемногу. Небольшие услуги, немного денег.
— А потом?
— Потом уже было поздно выходить. Они не отпускают. Войдёшь однажды — и всё, ты их навсегда.
— Кто «они»?
— Волков, его люди. Система. Я думал, что сумею ими управлять, уйду, а они использовали меня. Сделали марионеткой, подставным лицом. Если что-то пойдёт не так, отвечать буду я, а они исчезнут.
Он поднял красные, полные боли глаза.
— Прости меня, Оля. За всё — за измены, за ложь, за… всё. Я был плохим мужем, плохим отцом, плохим человеком.
Это было бы трогательно, если бы Оля не знала правды. Если бы не слышала записи, где он с Волковым обсуждал план «несчастного случая» для неё. Если бы не видела документы о первой семье, о спрятанных миллионах и зарубежной недвижимости.
Он каялся не потому, что осознал всё. Он каялся, потому что попался, потому что боялся и пытался вызвать сочувствие — последнюю соломинку в тонущем корабле.
И всё же она чувствовала что-то другое. Не любовь — она умерла давно. Не жалость — он её не заслуживал. Что-то иное. Может, усталость. Может, боль по тем годам, которые могли быть другими.
— Что тебе от меня надо? — спросила тихо.
— Помоги. Пожалуйста. Мне нужно время — собрать деньги, документы. Отвлеки их. Скажи, что я болен, уехал к родственникам, что угодно. Дай мне неделю.
— А дальше?
— Уеду. И за вами пришлю. Клянусь. Начнём всё заново, вместе, где-нибудь далеко, где нас никто не найдёт.
Вместе с ней и детьми. Без Марины? Без Киры? Или он планировал объединить обе семьи в новом укрытии?
— Хорошо, — сказала Оля. — Помогу.
Андрей кинулся к ней, обнял, снова расплакался.
— Спасибо, родная. Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Ты — единственная, кто не предал.
Она гладила его по голове и думала о том, каким жалким он оказался. Каким слабым. Двенадцать лет она считала его сильным, уверенным, успешным, знающим, как жить. А он оказался трусом, который прятался за чужими спинами и сбегал при первых признаках опасности.
Ночью, когда он уснул, Оля спустилась в подвал, открыла сейф и достала папку. Пересчитала деньги — их было много, хватит на долгие годы. Проверила документы — всё на месте. Затем взяла телефон и написала Дёмину: «Он собирается бежать. Через неделю. Нужно действовать».
Ответ пришёл через минуту: «Готово. Завтра начинаем».
Оля закрыла сейф и поднялась наверх. Постояла у двери детской, слушая ровное дыхание Кати и Артёма — своих детей, невинных и ничего не знающих. Скоро им придётся узнать правду — об отце, его преступлениях, о другой семье. Это будет больно. Очень больно. Но ложь хуже. Она подтачивает изнутри и превращает человека в пустую оболочку. Оля знала это по себе.
Утром Андрей уехал рано, сказав, что ему нужно решить срочные дела. Оля проводила его с улыбкой и поцелуем в щёку, как всегда, как всё эти годы.
Через час после его ухода позвонила Кира.
— Они уезжают послезавтра. Я нашла билеты — два, на маму и папу. Меня не взяли.
— Не взяли?
— Папа сказал, что позже пришлёт за мной, когда устроятся, — в голосе Киры дрожали слёзы. — Но он врёт. Опять врёт. Он не собирается присылать меня. Он бросает меня, как бросил вас.
— Кира…
— Нет, не нужно меня утешать. Я так устала от этого — от его обещаний, от маминых оправданий, от вечной лжи. Хочу, чтобы всё закончилось. Сегодня. Сейчас.
Оля услышала, как что-то разбилось на том конце.
— Кира, послушай меня, успокойся. Где ты сейчас?
— Дома. В квартире. Одна.
— Оставайся там. Никуда не уходи. Я приеду.
продолжение