Оля неслась через город, почти не глядя на светофоры. В голове билось только: успеть. Только бы Кира не натворила глупостей.
Когда Оля распахнула дверь, Кира сидела на полу посреди осколков вазы. Глаза сухие, пустые. На запястьях — чисто. Слава богу.
— Кира…
— Я не собиралась ничего с собой делать, — сказала та удивительно ровным голосом. — Просто сорвалась. Это маминая любимая ваза. Папа привёз её из Италии. Ей будет больно.
Оля опустилась рядом, не разбирая, что хрустит под джинсами. Обняла Киру за плечи. Та не оттолкнула, просто обмякла и уткнулась лицом в её свитер.
— Почему? — выдохнула Кира. — Почему он такой? Я ведь любила его. Правда любила. Я была его принцессой. Он катал меня на плечах, читал сказки, клялся, что всегда будет рядом. А теперь? Теперь я для него чемодан, который тяжело тащить. Я понимаю, что он не достоин ни моей, ни вашей любви. Знаю. Но от этого не легче. Легче было бы, если б он умер. Тогда можно было бы поплакать и отпустить.
Она всхлипнула.
— А так он живой. И каждый день снова выбирает не меня. Снова и снова — не меня.
Оля погладила её по волосам и подумала о Кате. О том, как та однажды тоже всё узнает. Будет ли так же сидеть на полу среди осколков собственного мира? Задаст ли тот же вопрос: «Почему?»
— Послушай, — тихо сказала Оля. — Я знаю, как это больно.
Я прожила с этой болью двенадцать лет. Каждая измена — как удар под дых. Каждая ложь — как пощёчина. Но я выжила. И ты выживешь.
— Как? Как вы это делали?
— Сначала — ради детей. Потом — ради злости. А сейчас… — Оля на секунду задумалась. — Сейчас ради себя. Ради той женщины, которой я могла бы быть без него.
Кира подняла заплаканное лицо.
— Расскажите мне о себе. Какая вы были до него?
Оля улыбнулась как-то в сторону, устало.
— Я была другой. Живой. Задиристой. С головой в планах. Хотела стать архитектором, строить дома, в которых людям будет хорошо. Поступила, училась. А потом появился он.
— И вы всё бросили?
— Не сразу. Сначала академ, когда забеременела. Потом ещё один — после родов. А потом он сказал, что диплом — пустая трата времени, когда есть семья. Что он всех нас обеспечит. Что моё место — дома.
— И вы поверили?
— Я любила его. Верила каждому слову. Казалось, что счастье как раз в этом: быть рядом с любимым, растить его детей, стелиться одеялом у него под ногами. Я не понимала, что он понемногу отрезает меня от остального мира. По кусочку, день за днём, пока кроме него уже никого не осталось.
Кира молчала, сжав колени, и слушала так, будто боялась пропустить хоть слово.
— А ваши родители? Они ничего не замечали?
— Мама умерла, когда Кате было два. Папа… Папа всё видел. Пытался меня одёрнуть. А я только обижалась, думала, что он ревнует и не хочет отпускать дочь. Господи, сколько лет я сама себе врала…
Слёзы пошли неожиданно, как будто кто-то повернул кран. Оля была уверена, что давно высохла, но рядом с этой девочкой, у которой болело так же, плотина не выдержала.
Они сидели на полу, обнявшись, обе красноглазые, с мокрыми носами. Две женщины, которых один и тот же мужчина убедил, что без него они никто. Две чужие, которые вдруг оказались по одну сторону. Два разбитых сердца, пытающихся нащупать новый ритм.
— Мы вытянем, — тихо сказала Оля, когда рыдания перешли в редкие всхлипы. — Вместе вытянем.
— Вы правда так думаете?
— Да.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Дёмина: «Всё готово. Сегодня в полночь».
Оля повернула экран к Кире.
— Началось.
Этот вечер врезался ей в память. Дома её ждал Андрей — дёрганый, на взводе.
Он швырял в спортивную сумку вещи, копался в шкафу с документами.
— Планы поменялись, — бросил через плечо. — Уезжаю сегодня ночью.
— Сегодня? Но ты же…
— Был другой расклад. Теперь времени нет.
Он метался по квартире, то заглядывая в телефон, то дёргая штору и выглядывая во двор.
— Андрей, — Оля перехватила его за руку. — Стой. Посмотри на меня.
Он всё‑таки посмотрел. В глазах — чистый страх, без прикрас.
— Они в курсе, — хрипло сказал он. — Волков только что звонил. У него обыск. Его берут. До меня тоже доберутся, если не смоюсь сейчас же.
— Кто «они»?
— Все разом: полиция, прокуратура, налоговая. Кто‑то слил нас. Кто‑то, кто знает слишком много.
Оля изобразила растерянность:
— Боже… И что теперь?
— Бежать. Машину до границы я уже заказал. Дальше меня подхватят. Но нужны наличные. Много.
— Сколько?
— Всё, что есть. Все заначки. Карты нельзя — их в первую очередь прихлопнут.
Оля покачала головой:
— У нас нет никаких «заначек». Мы всегда жили от аванса до аванса, ты же знаешь.
— Не гони, — он вцепился ей в плечи и встряхнул. — Я в курсе, что твой отец оставил деньги. Где они? Где сейф?
И вот тогда она увидела его настоящего. Не «надежного мужчину» и не «заботливого отца», а зверя в ловушке, готового рвать всё вокруг.
— Какой ещё сейф? О чём ты вообще?
— Не играй со мной, — он с силой ударил кулаком в стену. — Старик был параноиком, он точно что‑то спрятал. Где? Подвал? Чердак?
— Убери руки, — голос Оли стал ровным и холодным. — Ты мне больно делаешь.
Он отпустил, отступил на шаг. Что‑то похожее на стыд мелькнуло и тут же погасло.
— Прости. Я на нервах. Но деньги мне всё равно нужны. Без них я не выберусь.
— Даже если бы они были, я бы тебе не дала.
Андрей застыл.
— Что?
— Я всё знаю, Андрей. «Фортуна». Волков. Марина. Кира. Всё.
Его лицо побледнело, скулы заострились, взгляд стал чужим. Перед Олей стоял не муж, а человек, от которого можно ждать чего угодно.
— Откуда ты всё это взяла?
— Отец, — спокойно ответила она. — Он следил за тобой с самого начала. Собирал бумаги, складывал в сейф. В тот самый, про который ты сейчас спрашиваешь.
— Значит, сейф всё-таки есть…
Андрей дёрнулся к двери, но Оля шагнула в сторону, перегородив проход.
— Поздно. Там уже пусто. Я забрала всё и отдала тем, кому нужно.
По лицу Андрея прошли сразу несколько эмоций: сначала непонимание, потом медленный страх, а за ним — злость, которая так и просилась наружу.
— Это ты, — одними губами сказал он. — Это ты нас сдала.
— Да.
— Зачем?
Оля отступила на шаг, скрестила руки.
— Потому что ты сломал моего отца. Потому что двенадцать лет держал меня бутафорской женой для фасада. Потому что спал со всем, что шевелится. Потому что вычеркнул мои планы, мои годы, меня саму. Потому что собирался в какой‑то момент «убрать проблему» и записать всё в несчастный случай.
— Это говорил Волков, не я.
— А ты сидел рядом и молчал. Не возражал.
Он сжал губы. Возразить было нечего.
— Где дети? — спросила Оля вдруг.
— Что?
— Катя и Артём. Где они? Когда я вернулась, дома их не было.
Андрей отвёл глаза:
— У моей матери. Я отвёз их утром. На всякий случай.
По спине пробежал холодок.
— На какой «случай»?
— Неважно. Они в безопасности.
— Ты что, решил подстраховаться детьми?
— Не заложники, — дёрнулся он. — Подстраховка. Я чувствовал, что что‑то не так. Думал… если придётся, если ты…
Он не договорил.
Оля уже тянулась за телефоном.
— Что ты делаешь?
— Звоню твоей матери. Если с моими детьми хоть что‑то…
— С ними всё нормально, — поспешно сказал он. — Честно. Мама думает, что ты приболела, а мы забрали их к ней на выходные.
Сонный, раздражённый голос свекрови в трубке подтвердил: дети у неё, спят, всё спокойно.
Оля выдохнула:
— Утром заберу детей, — сказала она, убирая телефон. — А ты… Уезжай. Беги, прячься, как умеешь. Только знай: где бы ты ни прятался, тебя всё равно найдут. Дёмин проследит.
— Дёмин? — Андрей побелел до серого. — Роман Дёмин? Ты влезла к Дёмину?
— Он обрадовался. Просил передать Волкову привет.
Во дворе вспыхнули синие отблески, прорезал воздух вой сирен. Несколько сразу.
Андрей рванулся к двери, но та сама распахнулась ему навстречу. На пороге стояли люди в форме.
— Андрей Петрович Краснов? — прозвучало официально. — Вы задержаны по подозрению в уклонении от уплаты налогов, отмывании средств и участии в организованной группе. Вы имеете право хранить молчание…
Оля прижалась к стене и смотрела, как его выводят в наручниках.
На пороге он обернулся. Взгляд — пустой, как выключенный. Ни злости, ни сожаления.
— Ты пожалеешь, — тихо сказал он. — Ещё пожалеешь.
Дверь хлопнула, сирены потихоньку растворились в шуме улицы.
Оля опустилась на диван и закрыла лицо ладонями. Слёз не было — одна мелкая дрожь, от которой сводило мышцы.
Всё. Конец.
Или, может, только новая серия.
Ночь она просидела на кухне, наливая чай один за другим и глядя в чёрное окно. Телефон не умолкал: номера, имена, незнакомые голоса — журналисты, соседи, какие‑то «знающие». Она не брала трубку.
Под утро приехала Кира. Бледная, с опухшими веками, но собранная.
— Мамку тоже забрали, — сказала с порога. — Час назад. Я была дома, когда зашли.
— Мне очень жаль.
— Не надо. Она всё прекрасно понимала. Они оба понимали.
Кира села, обхватила ладонями горячую чашку. Пальцы дрожали, голос — нет.
— И что теперь?
— Теперь самое тяжёлое, — ответила Оля. — Сказать детям.
Утром она поехала к свекрови. Маргарита Павловна, жёсткая семидесятилетняя женщина, открыла дверь с каменным лицом.
— Я в курсе, — сказала вместо приветствия. — Звонили. Моего сына арестовали. Из‑за тебя.
— Из‑за его дел, — спокойно ответила Оля. — Только из‑за них.
— Неправда. Андрюша на такое не способен. Он хороший мальчик. Это Волков его подтолкнул.
— Маргарита Павловна, спорить не стану. Я приехала за детьми.
— Не пущу.
— Это не предмет торга. Они мои дети. И по документам, и по крови. Если вы откажетесь, придётся вызывать полицию.
Маргарита Павловна сжала губы, но отступила в сторону, освобождая проход.
Свекровь смотрела так, что у Оли по спине полз холодок; в этом взгляде было чистое неприятие.
— Ты всё разрушила. Семью. У детей отца отняла. Он живой, а ты их как сирот оставляешь. Ты…
— Мама?
В проёме показалась Катя, за ней — сонный, растрёпанный Артём.
— Мама, что происходит? — Катя метнула взгляд то на бабушку, то на Олю. — Бабушка плачет. Папа трубку не берёт. Что случилось?
Оля подошла, обняла обоих.
— Одевайтесь. Едем домой. Там поговорим.
Говорили на кухне, за тем самым столом, за которым годами делали вид, что у них всё в порядке. Оля говорила медленно, без деталей, которые детям знать не надо: папа нарушал закон, обманывал людей, и теперь за это будет отвечать. Это страшно и больно, но это правда, а правда лучше, чем жить в вранье.
Катя молчала, с каждым словом бледнея.
— А измены? — вдруг спросила она. — Ты думала, я совсем ничего не понимаю? Я слышала ваши скандалы. Видела переписки в его телефоне. Я не маленькая.
Оля прикрыла глаза.
— Я знала. Давно.
— Почему тогда не ушла?
— Боялась. За вас, за нашу жизнь. Казалось, что полная семья лучше, чем «неполная».
— Ошиблась, — тихо сказала Катя.
— Знаю, — Оля кивнула. — Прости.
Катя долго сидела, уставившись в стол, потом резко поднялась, подошла и обняла мать так, что у той защемило в груди.
— Я не злюсь на тебя, — сказала она в плечо. — Просто мне надо время. Разобраться в этом всём.
— У нас теперь есть время, — ответила Оля. — Сколько понадобится.
Артём весь разговор просидел, съёжившись на стуле. В конце, когда они с Катей уже обнимались, тихо спросил:
— Папа вернётся?
Оля посмотрела в эти растерянные, ещё детские глаза и не смогла придумать спасительную сказку.
— Не знаю, малыш. Может, нескоро. Может, вообще нет. Но я никуда не денусь. Я с вами. Всегда.
Потом дни потекли как одно длинное, тягучее утро: допросы, адвокаты, заголовки новостей. Фамилии Волкова и Краснова не сходили с экранов, репортеры копались в прошлом, вытаскивая всё новое. Оля пыталась оградить детей от этого шума, но мир просачивался сквозь щели.
Катя ушла в себя. Почти не выходила из комнаты, разговаривала только с Кирой — странный союз двух «наполовину сестёр», дочерей одного и того же человека, но Оля не вмешивалась: возможно, им обеим нужен был кто-то, кто понимает эту особенную злость.
Артём стал драться в школе: пацаны называли его «сыном преступника», шептались про «папашу-вора». Оля забрала его на домашнее обучение — временно, пока вокруг хоть немного не стихнет.
продолжение