— Товарищ Ильшата купил машину, зашли к нему, «обмыли», — сказала дочь, наткнувшись на вопросительный взгляд отца. Она сбросила с ног туфли в угол прихожей, кинула, не оборачиваясь, вошедшему следом мужу:
— Поставь чайник, я быстренько приму душ.
Старик Тимергале постоял, глядя вслед дочери, и, уйдя в свою спальню, сел на кровать. Мимо его двери, сопя, как сытая корова, прошел на кухню зять. Старик глянул на настенные часы. Час ночи. «Какой еще в это время чай! — недовольно подумал он. — Утром будут лежать не в силах подняться, оба, видать, порядком выпили, долго там сидели».
Дочь, Гульсум, выйдя из ванной, принялась собирать на стол. Старика, хоть он и отказывался, тоже вытащили пить чай.
— Папа, ты теперь живешь у нас, давай продадим дом в деревне, а? — сказала, выдавив улыбку, раскрасневшаяся то ли от выпитого, то ли от душа Гульсум. — Вот у Ильшатова товарища только что штанов на смену не было, а сегодня купил машину. Они забрали мать к себе и дом в деревне продали.
«Начинается атака», — подумал старик. Снова да ладом. «Живешь у нас». А что поделаешь, раз привезли чуть ли не силком. Хотят обернуть это себе на пользу. Ладно, живет, но зачем брать его за горло? Могли бы как-то иначе повести разговор, к примеру, спросить: «Не думаешь ли продать, и мы бы, как другие, обзавелись машиной?» Он не против, но надо же решать такие вопросы по-человечески.
————————————————
* Перевод с башкирского Марселя Гафурова.
Зять, хитрюга, помалкивает, упершись взглядом в стол. Не вмешивается в разговор, но он ведь не сторонний наблюдатель — дочь с его голоса поет.
— Гульсум, я же тебе говорил: не собираюсь пока продавать! — сказал старик.
— Почему? Можешь объяснить причину?
Гульсум в досаде поставила чашку. Зять шумно поднялся, ушел из-за стола.
— Если, думаю, надоем вам — вернусь в аул.
— Как это — надоешь? Договорились же, что будешь жить у нас. Надо только привыкнуть, аул потом и не вспоминается.
— Для тебя, может быть, это так, а я не могу забыть. Не привыкну, наверно, к городу. Дерево пересаживают, пока оно молодое, старое на новом месте не укореняется. Так и я. Вот растает снег, проклюнется трава — и я, пожалуй, отправлюсь домой.
— Ну почему, папа, почему, не хочешь помочь нам, а? Всю жизнь смотришь на меня как на чужую...
— С чего это ты взяла? Мне и ты, и твои братья с сестрами — все дороги. Какой, говорят, палец себе ни укуси — одинаково больно. Ты, может, мне ближе остальных. Разве не тебе я отдал все деньги, полученные за картошку и корову? — напомнил старик. — А ты все недовольна. Не по душе я вам — так отвезите обратно. Я не напрашивался, против моей воли привезли.
Слова: «Всю жизнь смотришь на меня как на чужую» — сильно обидели старика, в самое сердце вонзились. Несправедлива дочь — Тимергале, можно сказать, только ради детей и жил, старался, чтобы всегда были сыты, одеты-обуты, и, когда отделялись, повзрослев, щедро делился с ними нажитым добром.
— Я же не в этом смысле! — дочь умоляюще прижала руки к груди. — Если б не по душе, разве привезли бы? Пожалуйста, выбрось такие мысли из головы.
— Мне почему-то кажется, что привезли ради продажи дома. Никто не поинтересуется, как я себя чувствую, не трудно ли мне здесь — все разговоры о том, чтобы продать дом и купить машину...
Гульсум встала, принялась сердито прибирать со стола. Покончив с этим и ни слова более не сказав, ушла в свою комнату. Оттуда послышалось невнятное бормотанье. Чаще раздавался голос зятя. Старик слов не улавливал, да и не вслушивался он. И так было понятно, что речь идет о его упрямстве.
Тяжело поднявшись, Тимергале тоже ушел в свою комнату, лег и долго не мог заснуть. Все думал, думал...
Вот уже более года живет Тимергале в городе у дочери с зятем. Много лет проработал он в ауле пожарным, с этой работы ушел на пенсию. До пожарки был конюхом, сторожем, сборщиком молока и золы, а перед этим — воевал. Танкистом был. Только люди постарше обращались к нему по имени, сверстники называли танкистом, а для молодых он был пожарник.
Старуха его умерла неожиданно. Случилось это в самом начале лета. На рассвете его разбудил вскрик в передней комнате, где жена готовила еду. Потом что-то грохнуло. Тимергале подумал, что она нечаянно опрокинула стул либо вытянула лишку и уронила на пол ящик стола. Вскочил, выбежал, а его бабка лежит на полу, головой водит, изо рта слюна течет. Тимергале поднял жену на диван и побежал за фельдшерицей. Та пришла, сделала укол, после укола старуха вроде как заснула, а через час умерла, не приходя в сознание. Инсульт, сказала фельдшерица, давление было высокое. После этого Гульсум, их младшая дочь, последыш, наезжая в аул, стала уговаривать его, чтобы перебрался к ним в город: одному тебе будет, мол, трудно, не майся тут, мы тебя там пропишем, и нам, учитывая, что ты — фронтовик, может быть, дадут трехкомнатную квартиру...
Сперва старик ответил решительным отказом, потом, когда атаки дочери стали упорней, пообещал подумать. Пообещал, чтобы потянуть время, успокоить Гульсум, но в конце концов вынужден был уступить ее настояниям. Похерил всю живность, одну из двух овечек зарезал, другую продал, корову купили соседи, картошку — приехавшие из Оренбурга перекупщики. Повесил на дверь замок и покатил в нанятой дочерью машине в город. Уезжал с тяжелым чувством.
На следующий после приезда в город день, когда дочь с зятем ушли на работу, а внуки побежали в школу, Тимергале, бродя по опустевшей квартире, огорченно думал, что, пожалуй, поторопился, надо было хоть этот год прожить дома. Но уже поздно было каяться, не мог же он вернуться в свое разоренное хозяйство, когда не за горами зима. А вот весной, как только проступит зеленая травка…
Лето ли затянулось, осень ли запоздала — дни до середины октября стояли погожие. «Эх, быть бы сейчас в ауле!» — печалился Тимергале. Ссыпал бы он картошку в подпол, раскидал навоз по огороду, заботился о живности, окидывая двор хозяйским взглядом, примечая, где что надо починить, прибить, подновить. Хоть и хлопотна жизнь в ауле, все равно она близка его душе. Там он все время был чем-нибудь занят, а тут...
До обеда караулит Тимергале пустую квартиру. Томясь от безделья, перебирает в памяти пережитое. Дождавшись возвращения внуков из школы, выходит из дому, гуляет по ближним улицам; добравшись до продуктового рынка, любопытствует, что почем, наблюдает за снующим туда-сюда народом, в особенности — за такими, как сам, стариками. Да, везде кипит жизнь, у каждого свои заботы, свои хлопоты: люди куда-то спешат, бегут, толкаются, садясь в транспорт. Город этот — чисто муравейник. Тимергале, человеку сельскому, многое тут кажется и странным, и забавным.
Однажды вечером дочь снова поставила вопрос о продаже дома в ауле. Вернулась из магазина с тяжелыми авоськами и, злая от усталости, взвилась — мол, была бы машина, так не таскала бы она тяжести, как ишак. И опять обвинила отца в нелюбви к ней, принялась упрекать:
— На кой черт гноишь его там?
— Да как же я продам дом, своими руками ведь построил, и мать была бы против, — ответил он. — Пусть постоит до моей смерти. Это — мой тыл. Никогда не забывай, что может понадобиться запасная позиция, говорил мой командир.
— Какой еще тыл, какой командир?
— Командир нашего танка.
— Бредишь, что ли? При чем тут твой дурацкий командир?
— Не говори так, Гульсум. Командир наш был умный человек. Никогда не терял голову, не бросал нас зря в огонь. Сначала все хорошо обдумывал, взвешивал предстоящие действия и только после этого отдавал приказ. В результате, когда уж казалось — все, конец, мы оставались живы. Вот он и говорил...
— Отец, хоть раз в жизни войди в мое положение! Давай продадим дом!
— Я что — не входил в твое положение? Если сейчас уступлю — останусь без тыла. А коль останусь без тыла — худо будет дело, возьмете вы меня в клещи... Характер твой знаю. Нет, пока свой плацдарм я не отдам! Ничего, жили до сих пор без машины и дальше будете жить. Квартиру на большую сменили, хватит пока.
— Ну, начнешь сейчас читать проповедь! Будешь напоминать, что помог сменить квартиру, пока все зубы не выпадут! Как ты не поймешь: между прежней и нынешней жизнью — большая разница. Теперь она совсем другая. Ваше время прошло, наступило наше. Машина — это авторитет, престиж. Вон все теперь ездят на своих машинах, а мы чем хуже других? — Гульсум, схватившись за голову, выскочила на кухню.
Очередная «артподготовка», таким образом, закончилась безрезультатно. Танкист сохранил свой плацдарм. Но надолго ли? Гульсум становится все настойчивей, атакует все яростней — как бы не пришлось отступать...
Природа словно бы решила: хватит, отпустила погожих дней даже больше чем надо. Погода во второй половине октября резко переменилась — заморосили дожди, похолодало, нет-нет да падали с потемневшего неба первые снежинки. Невезучему, как говорится, и ветер дует в лицо — после очередной стычки с дочерью Тимергале, не находя себе места, ушел на улицу и простудился. К вечеру поднялась температура, голова раскалывалась от боли. Вызвали врача, диагноз: воспаление легких. Что делать, пришлось лечь в больницу. Лечение состарившихся вместе с хозяином, изношенных за семьдесят с лишним лет легких потребовало длительного времени. Когда Тимергале, простившись с миловидными сестрами и врачами, закрыл за собой больничную дверь, город уже готовился к новогодним праздникам.
Дочь с зятем встретили его в общем-то приветливо, внуки тоже, в особенности — младший. Вечером приготовили любимое кушанье старика — пельмени, раскупорили бутылку. И все же уловил танкист в глазах дочери и зятя что-то затаенное, подозрительное; вдобавок зять был против обыкновения говорлив и сопел сильней, чем прежде. Их настроение объяснялось не тем, что старик выписался из больницы, причина была в чем-то другом, а в чем — Тимергале понять не мог. Секрет раскрылся перед самым Новым годом.
Выйдя с младшим внуком на улицу, чтобы полюбоваться установленными в витринах елками и праздничными гирляндами с разноцветными лампочками, Тимергале неожиданно встретился с односельчанином Мухарлямом и его женой. Мухарлям тащил две тяжелые сумки. Поздоровавшись, завели по обычаю разговор о том, как живется-можется. Оказалось, старший сын Мухарляма получил квартиру — вот приехали с гостинцами к нему на новоселье. Тимергале сообщил, что почти два месяца пролежал в больнице. Простились было, пожелав друг другу здоровья, пошли каждый своей дорогой, как вдруг Тимергале пришло в голову задать вслед Мухарляму вопрос:
— Эй, как там мой дом, цел-невредим?
— Твой дом? — удивился Мухарлям. — Его же твоя Гульсум с зятем в начале ноября, да, перед ноябрьскими праздниками продали.
— Как это — продали? — Теперь уж Тимергале удивился и, подумав, не ослышался ли, поспешил догнать односельчанина.
— Ты что — не знаешь, что ли?
— Да нет, впервые слышу. Говорю же — в больнице лежал.
— Вон оно как! Выходит, продали без твоего ведома.
— Кому продали?
— Среднему сыну Карама, тому, который работать летает в Сибирь.
— Не знаешь, за сколько отдали?
— Кто-то сказал мне — за пятьдесят тысяч, точно не знаю.
— Потерял плацдарм, — пробормотал танкист. — С тыла зашли. Теперь ясно как день — раздавят...
— Что ты сказал? — Мухарлям непонимающе перевел взгляд на свою старуху, затем снова взглянул на Тимергале. — Значит, не знал ты... Как же это — продать дом, не сказав отцу!..
Мухарлям говорил еще что-то, но Тимергале его не слышал. Как будто снова его, как тогда, у Днепра, контузило, немецкий снаряд ударил в их танк... Когда он пришел в себя, односельчанина рядом уже не было, внук дергал его за рукав:
— Дедушка, пойдем домой!
Кое-как добравшись до квартиры, свалился на кровать. Зять был дома, вызвал «скорую помощь». Старика увезли в больницу — на этот раз с сердечным приступом. Сколько раз на войне человек смотрел смерти в глаза, огонь и воду, как говорится, прошел, жив остался, а тут сердце проступка дочери не выдержало.
В больнице поставили ему капельницу, напичкали таблетками. Все требования врача он выполнял, кроме одного: не волноваться. Не мог, не в состоянии был сохранять спокойствие. Что делать, такой уж, видать, достался ему характер. В первые дни совсем извелся, но, когда приходили навестить его дочь или зять, находил в себе силы не упоминать о проданном доме. Раз он молчал, те тоже на эту тему разговора не заводили, и танкист старался не вспоминать о происшествии, свалившем его с ног, уводил мысли в сторону, решив, что надо сперва выздороветь, а там видно будет, найдет, где преклонить одинокую голову. Спустя полтора месяца, когда вышел из больницы, его злость на дочь с зятем уже приутихла.
Теперь он в их разговоры не вмешивался; отвечая на их вопросы, ограничивался краткими «да» и «нет» или пожимал плечами, дескать, смотрите сами, вам видней; позовут за стол — выйдет, не позовут — лежит или сидит в своей комнате. Все его внимание сосредоточилось на внуках, Азате и Руслане. Правда, со старшим, Азатом, отношения не заладились, у парнишки — какие-то свои малопонятные для старика интересы. А Руслан общается с ним охотно, дед и играет с ним, и гулять ходит. Гульсум с зятем не совсем понимают, почему отец так замкнулся, но догадываются, что узнал он о продаже дома, только невдомек им — от кого услышал.
Как-то второклассник Руслан, играя с дедом в шашки, выложил: «Дедушка, ты знаешь, папа собирается купить машину!» — «Знаю». — «А как ты узнал, папа сам сказал?» — «Нет, слышал...» От кого — не сказал, впрочем, для мальчика это не так уж важно. Значит, сообщение Мухарляма было достоверно, дом продан. Хоть бы сказали ради приличия — мы, мол, папа, дом продали, ты уж не сердись. Он ведь еще жив, на своих двоих ходит...
Однажды вышли с Русланом погулять на улицу, и внук пристал, тянет за руку:
— Айда, дедушка, сходим в парк, там стоит танк, посмотрим...
Хотя идти далеко не хотелось, не мог отказать внуку в просьбе, да и самому стало интересно — после войны видеть танки в натуре не доводилось.
Пошли. Мальчик впереди, дед, постукивая тростью, сзади. И вот улица привела их к парку, а там на просторной площадке в самом деле стоит поднятый на постамент танк Т-34. По телевизору и в кино танки показывают, но то ведь изображения, а тут вот он сам, настоящий!
Старик, остановившись, долго смотрел на танк спереди, затем зашел сбоку и увидел на башне выведенные белой краской цифры: 555. Бэй-бэй, это же номер его «тридцатьчетверки»! Неужто поставили на постамент его танк? Тот самый, в котором они атаковали немчуру, давили пулеметы и пушки? Ай, сколько с ним связано воспоминаний!
...Сентябрь 1943 года. Советские войска, освобождая в стремительном наступлении украинские города и села, приблизились к Днепру — оставалось до него километров пятьдесят. Чтобы гнать врага дальше, надо дойти до реки, форсировать ее, а по данным разведки противоположный берег сильно укреплен.
Выяснилось, что мост через Днепр у Кременчуга цел. Фашисты, видимо, сохраняли его для переправы своих отступающих частей. Командир полка поставил перед танковым батальоном, в котором служил Тимергале, задачу захватить мост и удержать до подхода наших основных сил. На выполнение задания командир батальона майор Тюрин повел восемнадцать танков.
Под прикрытием утреннего тумана танковая колонна взрезала ослабленную нашим наступлением линию обороны противника. Используя благоприятные окладки местности, батальон без особых происшествий продвинулся в глубь занятой врагом территории уже на несколько километров, когда командир батальона сообщил по рации, что видит артиллерийские позиции немцев. Тут же его танк накрыл выстрелом одно из вражеских орудий. Послали по снаряду и остальные — еще три артиллерийских расчета были уничтожены. Теперь уж продвигаться скрытно батальон не мог — сильно нашумели. Спустя некоторое время майор Тюрин вновь связался по рации со своими танкистами: «Впереди — вражеские танки, рассосредоточиться, идти ромбом!»
Тимергале — наводчик-водитель, так называется его должность. Командует экипажем младший лейтенант Иванов. Приказ майора заставил их усилить внимание. В прицел видно, что немецкие танки пришли в движение. Взрывы их снарядов начали взметывать землю впереди, слева, справа... Наши танки отвечали им, маневрируя, чтобы уйти из-под прицельного огня. Тем не менее у одного из них снесло взрывом башню, у другого снаряд разорвал гусеницу.
Вспыхнуло и несколько немецких танков. Их оказалось больше, чем насчитали вначале. Едва два наших экипажа, решив, что сопротивление немцев сломлено, выдвинулись из-за бугра на открытую местность, как их накрыла огнем новая группа вражеских танков. Враг, что называется, цеплялся зубами за землю, пытаясь не пропустить наших в сторону днепровского моста. А наш батальон яростно рвался туда.
Неожиданно младший лейтенант Иванов крикнул механику-водителю:
— Назад! Отходим!
Ушли за бугор, не понимая, в чем дело. Поняли хитрость, когда по двинувшимся вслед вражеским танкам ударила наша дальнобойная артиллерия. Батальон остановился, отойдя примерно на километр. Выставили наблюдательные посты.
Потери были велики: из восемнадцати машин батальона остались целы восемь. Подвели печальный итог, перевязали раненых. Ночью подтащили подбитые танки в надежде некоторые из них тут же отремонтировать. В брешь, пробитую батальоном, пришли из тыла три грузовика с боеприпасами и горючим, увезли раненых.
Едва прорезался рассвет — по машинам. На вчерашнем поле боя Тимергале насчитал около двух десятков немецких танков — славно поработали и наши танкисты, и артиллерия.
По координатам, сообщенным комбатом, нанесли удар наши самолеты-штурмовики. И все же сил у врага было еще много. Батальон майора Тюрина опять рванулся вперед. По возможности уклонялись от боестолкновений, главным было — выйти к мосту. Следом, расширяя фронт, наступала дивизия. По крайней мере, так считал майор.
К мосту, на прямую видимость, подошли лишь два танка — самого майора и младшего лейтенанта Иванова.
Дойти-то дошли, но самый яростный бой предстоял здесь. Немцам мост нужен до зарезу, на этой стороне войск у них еще порядочно. Уйдут все — тогда мост взорвут.
На той стороне зашевелились возле артиллерийских позиций, сейчас, наверно, ударят, а у наших боезапаса осталось лишь на самый крайний случай; подъехали с той стороны машины с солдатами, солдаты бегут к мосту, должно быть, хотят усилить оборону...
В это время опять появились наши штурмовики, прошли над мостом, ударили из пулеметов. На мосту — свалка, а солдаты залегли, не добежав до него. Потом поднялись, опять побежали...
— «Ландыш», «Ландыш», я — «Сокол». Открыть огонь?
— Не надо, я сам...
Солдаты уже подбегали к мосту. Танк майора застрочил по ним из пулемета, скосил, как траву...
В ответ на том берегу заговорила артиллерия. Тимергале видел: взрыв спереди — недолет, взрыв слева, взрыв справа, взяли в «вилку». Фашистский снаряд ударил по ним так, будто танк с ходу врезался в каменную стену. Всех кинуло вперед, ударило о броню. Из-под шлема оглушенного младшего лейтенанта потекла кровь. Механик-водитель Кондратьев схватился за разбитое лицо. Тимергале тоже сильно ударился головой. Младший лейтенант пришел в себя, поправил наушники.
— «Ландыш», я — «Сокол», слышишь меня?
— Я — «Ландыш», слышу. Что случилось?
— Нас подбили. Двигатель заглох.
— «Сокол», держись! Работайте пулеметом и автоматами.
— Постараемся...
Иванов снял шлем, удостоверился, что рана у него нестрашная, рассекло кожу. Вдвоем с Тимергале забинтовали лицо Кондратьева.
Стрелок-водитель Филиппов был только слегка контужен. Он, заметив, что невесть откуда взявшиеся немцы бегут к танку, открыл огонь из пулемета. Несколько солдат остались лежать на земле, остальные укрылись за бугром.
— Попробуем завести двигатель, — сказал Иванов.
Филиппов занял место механика-водителя. Спустя некоторое время двигатель фыркнул, заводясь, заглох, снова заработал, танк тяжело сдвинулся с места, пошел, но прошел немного — фашистский снаряд угодил в гусеницу, машина встала, теперь уж надолго. Фашисты, видимо посчитав танк выведенным из строя, обстрел прекратили, зато опять высунулись спрятавшиеся давеча за бугром пехотинцы. Пули забарабанили по броне, будто крупные дождевые капли по крыше.
— «Ландыш», «Ландыш», я — «Сокол», слышишь меня?
— Слышу. Что еще у тебя?
— Гусеницу порвало. Воюем с пехотой.
— Держись, «Сокол». Скоро должны подойти наши. Меня тоже «разули».
— Вижу три немецких танка. Намереваются переправиться по мосту на эту сторону.
— Снаряды у тебя есть?
— Несколько штук.
— Ударь!..
Один из немецких танков пошел по мосту, два остались, видимо наблюдая за ним. Тимергале неторопливо прицелился и, когда немецкий танк был уже на середине моста, послал снаряд. Есть, попал в правую гусеницу! «Немец» закрутился на месте и встал поперек моста, преградив путь двум другим, двинувшимся следом. Тимергале опять послал снаряд — последний. На этот раз в танк, шедший сзади.
— Молодец, Тимур! — заорал младший лейтенант.
Меж двумя подбитыми немецкими танками задергался третий, ни вперед, ни назад пути ему не было. Экипажи подбитых машин начали было выбираться наружу — ударили по ним из пулемета.
Между тем и немецкие артиллеристы вновь открыли из-за реки огонь по неподвижной «тридцатьчетверке». Можно сказать, живьем угодили ребята в ад кромешный: ссыпались на землю траки второй гусеницы, заклинило башню... Хорошо, что стоял танк в сторону немцев лобовой броней и не загорелся — это и спасало.
Едва прекратился артогонь, поднялись и побежали к танку залегшие неподалеку пехотинцы. Тимергале видел в прицел их болотного цвета шинели, каски и злые лица. Эх, пулемет умолк, хватило остатков патронов лишь на короткую очередь...
Подбежали. Кто-то стукнул по броне прикладом автомата, кто-то крикнул:
— Рус, сдавайсь!
В танке молчали.
Немцы переговариваются меж собой, Тимергале различает лишь слово «штребен», но смысла его не понимает. Вот один из немцев забрался на танк, попытался открыть крышку люка — безрезультатно, люк заперт изнутри, походил по машине, постукивая прикладом, да танк — будто свернувшийся в комок еж, просто так его не возьмешь. Спрыгнул немец на землю. Тут раздался властный голос, похоже, подошел их офицер, отдал какое-то распоряжение. Разговоры смолкли. Спустя некоторое время немцы кинули к смотровой щели охапку сухого бурьяна и подожгли. Тимергале почувствовал, что в танк пополз удушливый дым.
— Вот гады! Выкурить нас хотят! — сказал младший лейтенант. У него сквозь повязку на голове просочилась кровь, но он старался выглядеть спокойным. — Надо, ребята, немного продержаться. Скоро подойдут наши. Надеть противогазы!
Нашарили в дыму три штуки — досталось не всем, сам командир остался без противогаза, сполз к самому днищу танка, прикрыл нос и рот промасленной ветошью.
Спустя какое-то время бурьян перед смотровой щелью сгорел, чуть заметно в танк заструился свежий воздух. Обрадовались было ребята — спаслись, но немцы, видимо, от намерения выкурить танкистов из машины не отказались, подожгли хворост... Опять застучали по броне:
— Рус, капут!
Но тут Иванов уловил гул самолетов, сказал обрадованно:
— Штурмовики! Наши!
— Ур-ра! Наши! — закричал Филиппов.
Загромыхали, удаляясь за Днепр, бомбовые взрывы. Вскоре с тыла донесся гул танковых моторов. Все ближе, ближе. Один из танков остановился рядом.
— Эй, есть кто живой?
Сказалось пережитое напряжение, что ли, — никто из экипажа шевельнуться не мог и будто у всех языки отнялись.
— Командир, наши ведь! — проговорил наконец Тимергале.
— Да-да, наши, — сказал Иванов, словно проснувшись.
Кто-то снаружи забрался на танк, постучал каблуком.
— Отзовись!
Иванов, приподнявшись, попытался открыть люк и обессиленно сел. Затем, как бы устыдившись своего бессилия, вновь толкнул — на сей раз крышка открылась. Младший лейтенант высунулся наружу, глянул, щуря глаза. Вокруг — свои, уже и пехота тут. Постоял, привыкая к яркому свету, а снизу его нетерпеливо подталкивали, — спохватился, вылез наверх, за ним полезли и остальные.
— Цел мост? Не успели немцы взорвать? — спросил младший лейтенант первым делом, хотя и сам уже видел, что по мосту идут несколько наших танков с десантниками на броне. Выдохнул: — Цел!.. Ребята, не знаете, как там наш комбат, жив?
— Погиб комбат, сгорел в танке...
Поникли головы, танкисты сняли шлемы.
Передовые части фронта спешили переправиться по сохранившемуся чудом мосту и развить наступление на правобережье Днепра. Экипаж младшего лейтенанта Иванова, оставив свою машину, — быстро отремонтировать ее не было возможности, — последовал за наступающей пехотой. А вскоре Тимергале ужалила шальная немецкая пуля. Попал в госпиталь, долго лечился. Из-за ранения признали его негодным к строевой службе, зачислили в хозвзвод, и до конца войны ходил он в обозниках. А в душе все равно считал себя танкистом и все мечтал встретить свой танк с тремя пятерками на башне.
— Сынок, это же мой танк! — сказал Тимергале внуку, который, дернув за рукав, прервал его воспоминания. — Что ж ты не привел меня сюда раньше? Мой танк, мои три пятерки!..
— Вправду твой? Вот здорово! А ты не обманываешь?
— С чего это я буду обманывать! Я в нем до Днепра дошел, уж и не считал, сколько фашистских огневых точек подавил, сколько их танков подбил! — взволнованно продолжал Тимергале, убеждая себя, что это — и вправду та самая боевая машина, в экипаже которой он служил. — За тот бой у моста через Днепр меня наградили орденом Красной Звезды, вручили орден, когда в госпитале лежал... — На глаза старика набежали слезы, губы его дрожали.— Иванов, Кондратьев, Филиппов... Где вы теперь? Живы ли?..
— Дед, а дед, а кто поставил сюда твой танк?
— Увидеть бы сегодня хоть одного из вас!..
— Дедушка, кто танк сюда поставил?
— Не знаю.
— А он может стрелять?
— Наверно, боеприпасов в нем нет. А вообще, коль понадобится, думаю, может. Если враг нападет.
— Какой враг?
— Ну, вроде немецких фашистов.
— А они опять, что ли, нападут?
— Да нет. Если, говорю, вдруг что случится...
Когда вернулись домой, Руслан возбужденно объявил всем, что они обнаружили дедушкин танк, танк стоит в парке на постаменте. Родители сперва на его сообщение не обратили внимания, восприняли его слова как очередную детскую фантазию. Руслан повторил, что в парке стоит тот самый танк, в котором дедушка воевал с фашистами, и стал торопливо объяснять, как к нему пройти, тогда отец отозвался усмешливо:
— Ну-ну, вполне возможно, твой дед — храбрый человек.
А мать отмахнулась:
— Ладно, не морочь нам голову, иди лучше готовь уроки!
Мальчик продолжал настаивать на своем — если, мол, не верите, сходите сами посмотрите, и отец, видимо, решив угодить тестю, полюбопытствовал:
— В парк Победы, что ли, ходили?
— Не знаю, как он называется, — ответил танкист.
— И танк там — твой?
— Мой. Номер пятьсот пятьдесят пять. Я в нем более года провоевал. В бою за Днепр, перед форсированием реки, немецким снарядом заклинило башню и гусеницы порвало, а то бы...
У зятя глаза округлились. Ладно, мальчишка что ни услышит, то и повторяет, так ведь и этот старый ишак всерьез утверждает, что на постаменте стоит его танк.
— На фронте, считаешь, был всего один танк под номером пятьсот пятьдесят пять, что ли?
— В нашем полку был лишь один. Сердцем чую — мой танк.
— Больно уж чуткое у тебя сердце, тесть! Говорят, лучше умолчать даже правду, если в нее никто не поверит. Мало того, что сам себя обманываешь, еще и ребенку голову морочишь, — сказал зять и отвернулся, засопев.
— Вам ничего не докажешь, не хотите верить — не верьте, а танк в самом деле мой!
— Ура! — Руслан радостно запрыгал. — Здорово! Я в школе мальчишкам и учительнице скажу о дедушкином танке!
Зять направился из зала на кухню, по пути покрутил пальцем у виска — дескать, старик совсем свихнулся.
А у Тимергале состояние подавленности и безразличия ко всему, в котором он жил после выхода из больницы, сменилось душевным подъемом. А то ведь поник, считая, что лишили его запасной позиции — коварно зашли с тыла и захватили, и отступить ему некуда. Но нашел он свой танк, и, выходит, есть у него плацдарм для наступления, и он еще поживет, повоюет! На то, что дочь с зятем ему не поверили — наплевать, это дело десятое. Не нашел он с ними общего языка и не найдет, не понимают они отца. Как только наступит весна, он отправится в аул и потребует у Карамова сына вернуть дом, поскольку продан он незаконно. Коль заартачится, можно обратиться в сельскую администрацию и даже до главного районного начальника дойти. Не остановится он, Тимергале, пока не добьется своего. У него, у ветерана войны, пролившего кровь ради независимости страны, есть, наверно, право потребовать возвращения собственного дома.
Внук допытывался, кто поставил танк на постамент. Надо это выяснить, тогда он докажет, что воевал именно на нем — хотя бы дочери с зятем докажет, чтоб не считали его тронутым.
Поразмышляв, танкист пришел к выводу: в городе, должно быть, стоит какая-нибудь воинская часть, надо навести справки там. Или еще проще — сходить в райвоенкомат. Если там не смогут ответить, можно написать письмо в Башвоенкомат. Танк — не иголка в стогу сена, не может быть, чтобы военные не знали, откуда, из какой части он попал в городской парк.
Старик сообщил о своем намерении дочери с зятем. Те сильно удивились и даже испугались, руками замахали: незачем, дескать, беспокоить занятых людей, с чего это должен быть твой танк, или уж крыша у тебя поехала? И потребовали не сбивать ребенка с толку глупыми выдумками.
— Если мальчик верит, что это дедушкин танк, что тут плохого? — спросил Тимергале.
— Может превратиться в такого же, как ты, полоумного упрямца! — выложила дочь.
У старика лицо вспыхнуло, сердце забилось учащенно.
— Как ты можешь говорить такое отцу?! Ты что — в психбольнице мой ум проверяла?
— Не проверяла, так проверю!
И пошло, и пошло — чем дальше, тем резче. И старик не выдержал, задал вопрос: почему они без его ведома продали его дом?
— Ты же лежал в больнице, — сказала дочь как ни в чем не бывало.
— Меня ведь не навечно туда положили.
— А ты бы из упрямства все равно не разрешил продать.
— Выходит, вы только того и ждали, чтоб я угодил в больницу. Не было у вас права самовольно распоряжаться моим имуществом!
— Ладно, отец, не читай нотацию. Что случилось, то случилось, давай не будем возвращаться к тому же.
— Как это — не будем? Ты, наверно, о продаже дома не только мне, но и братьям с сестрами не сообщила. А если они захотят съездить туда и начнут разбираться?..
После этого разговора Тимергале понял, что дочери с зятем он теперь не очень-то нужен — прописав его у себя, получили трехкомнатную квартиру и деньгами на машину за его счет обзавелись, больше взять с него нечего, превратился он в лишнего едока, иногда дочь прикидывалась удивленной — почему, мол, ты с нами не разговариваешь, а на самом деле сами они перестали с ним разговаривать, будто он неодушевленный предмет вроде стола, шкафа или холодильника. Понимание это вновь сильно испортило настроение старика, и он все чаще с тоской вспоминал о своем доме в ауле.
В военкомате дежурный лейтенант, справившись, по какому делу он пришел, провел его через турникет и кивнул на дверь под номером «11». В комнате за этой дверью сидел тучный капитан, на круглом, заплывшем жиром лице которого едва можно было разглядеть глаза, нос или рот. Капитан сперва выслушал танкиста, приняв очень серьезный вид, потом зачем-то попросил показать паспорт и стал выспрашивать, где, на каком фронте Тимергале воевал. Записав его ответы, сказал, что сразу ответить на вопрос не может, надо навести справки. Позвонил кому-то по телефону, спросил, не знает ли его собеседник, кем в парке Победы установлен на постамент танк. Тот, видимо, полюбопытствовал, зачем ему это нужно, капитан объяснил, улыбнувшись, что пришел вот к нему один фронтовик, утверждает, будто бы это — его танк. Затем капитан сходил куда-то, вернувшись, опять звонил по телефону. Несмотря на тучность, оказался он подвижным, как вертушка турникета на входе, но в результате — ноль, не смог ответить на вопрос старика и даже не обнадежил, что найдет ответ. Загадочно улыбаясь, развел руками и посмотрел на часы. Вроде бы как намекнул: много времени ты у меня отнял, неужто так уж важно знать, откуда взялся этот танк. На том и расстались.
Зять с двумя приятелями съездил в Тольятти за машиной. Поставив покупку в чей-то гараж, устроили застолье. Повели, перебивая друг друга, радостный разговор об удачном приобретении и в конце концов упились вдрызг. Старик сидел в своей комнате, никто о нем не вспомнил. Удрученный таким пренебрежением к нему и шумом-гамом, Тимергале ушел на улицу.
С этого дня на него не обращали уже никакого внимания: зять, как только выдается свободное время, обихаживает свою машину, внуки — в особенности старший — крутятся возле него, Гульсум тоже охладела к домашним хлопотам. Раньше старика хотя бы за стол, покушать, звали, теперь, если он не выйдет сам, услышав звяканье посуды, задержится в своей комнате, дочь кричит раздраженно: ты, дескать, что — оглох или тебе специальное приглашение нужно? И доброго слова никогда не скажет, лишь придирается: то ноги он, придя со двора, не вытер, то одежду не туда повесил. Старику уже и заходить домой не хочется. Но днем он должен сидеть дома: может кто-нибудь прийти и от жуликов надо квартиру оберегать. Это, в общем-то, не тягостно, хоть и скучновато сидеть одному, — никто, по крайней мере, не обижает. А вот вечером начинаются неприятности, и сыплются они, пока не уляжется вся семья спать. Незаслуженные упреки и обиды в конце концов привели Тимергале к решению уйти из дома и провести ночь где-нибудь, посмотреть, что из этого получится. Подтолкнуло его к такому решению происшествие, ставшее последней каплей в чаше его терпения.
В один из вечеров Гульсум подняла шум: положила, мол, вот сюда пятьдесят рублей, куда они делись, кто взял? Мальчики в один голос ответили, что они не брали, зять бросил высокомерно, что он до жизни такой, чтобы польститься на подобную мелочь, еще не дошел. И кто же, выходит, взял? Только он, старик Тимергале. Дочь напрямую его не обвинила, но всем своим поведением показывала, на кого падает подозрение. Старик, поскольку в его адрес ничего не было сказано, промолчал: он не брал, совесть его чиста, а если начнет оправдываться, лишь вызовет сомнения.
Но разве ж Гульсум остановится, не доведя дело до конца! Наутро вместо того, чтобы спросить у отца, не видел ли он, куда делись эти несчастные деньги, сказала ему:
— Только ты мог взять!
— Не видел я их и не трогал. Кабы взял, не стал бы отпираться. Как я мог, живя здесь... Ай, тяжелое обвинение бросаешь мне, Гульсум! — Старик удрученно покачал головой.
— Азат с Русланом не брали, муж исключается, я сама тоже не брала, остаешься только ты...
— А почему меня не исключаешь? Совсем уж доверие потерял? Мальчикам и мужу веришь, а мне — нет.
Гульсум больше ничего не сказала, но на сердитом ее лице не было проблесков понимания.
В этот-то день он ушел из дому. Болела душа. Уязвили его гордость слова Гульсум, впились в сердце. Тимергале никогда деньги добром не считал, и разве же мог он взять что-то у дочери без спросу, живя у нее? И зачем ему деньги? Если бы понадобились вдруг, попросил бы из своей пенсии, которую отдает ей.
Он походил по магазинам, затем по рынку и, хотя ничего не покупал, интересовался ценами, сравнивал их, удивлялся дороговизне продуктов. Потом отправился на железнодорожный вокзал.
Легко ушел он из дому, но нелегко, оказалось, провести ночь на вокзальной скамейке. Народу на вокзале много, снуют люди туда-сюда, капризничают ребятишки. Тимергале прилег было, найдя свободную скамейку, — подошли трое мужчин, подняли. И где уж там поспать — вздремнуть не удалось, соседи по скамейке оживленно балаболили всю ночь, будто десять лет не виделись.
Утром, прикинув время, когда вся семья уже должна была разойтись — кто на работу, кто в школу, измученный Тимергале вернулся домой. Ноги у него отяжелели, ныли суставы, поэтому решил в этот день больше на улицу не выходить. К тому же за поступок свой теперь он себя осуждал. Надо же, обиделся, как ребенок, ушел из дому! Ах, зачем только он согласился уехать из аула!
Дочь вошла в квартиру, открыв дверь своим ключом, и сразу же, не разуваясь, подошла к двери его и Руслана спальни, толкнула ее.
— Папа, ты где был? Почему вчера не пришел домой? — Из глаз дочери брызнули слезы, утирая их тыльной стороной руки, она села на кровать Руслана. — Зачем ты так? Где ночь провел?
— На вокзале, — ответил старик, помедлив.
— На вокзале? Боже мой, как ты оказался там? В аул, что ли, намеревался уехать?
Старик молчал. Ему не хотелось говорить об этом. Скажет что-нибудь — и посыплются новые вопросы.
— Папа, давай не устраивай больше такие спектакли. Ты пожилой человек, веди себя как положено в твоем возрасте. У тебя есть где спать, не ходишь голодный, что еще надо? — Дочь воззрилась на отца осуждающе. Слезы у нее высохли, беспокойство прошло, и опять превратилась она в обычную Гульсум, сердито поджала свои тонкие губы.
— Дело ведь, Гульсум, не только в ночлеге и еде, есть еще у человека душа. Какой-никакой, я все же твой отец, а вы и поговорить со мной по-доброму не догадаетесь. После покупки машины совсем стал я не нужен.
— Что ты выдумываешь! Сам же видишь, утром поднимаемся и бежим на работу, вечером приходим усталые — когда нам сидеть, с тобой разговаривать?
— Не надо специально со мной разговаривать, надо лишь относиться по-человечески, иногда, может быть, поинтересоваться, как я себя чувствую, посоветоваться о чем-то — и довольно.
— Ладно, договорились, постараемся, как сам говоришь, относиться к тебе по-человечески, только ты больше не исчезай так. Вдруг под машину угодишь или убьют тебя — что нам тогда делать, где искать?
— Гульсум, не ставь мне условия, я не ребенок.
— Я потому и говорю, что не ребенок, надеюсь — поймешь.
На этом разговор закончился. Может, и не закончился бы — вернулся из школы старший внук, Азат.
Окончание следует...
Автор: Амир Аминев
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!