Не родись красивой 23
Требовалось отвлечься, побыть одному. Он схватился за первое попавшееся дело — лишь бы спрятать глаза, лишь бы не выдать дрожь в руках, лишь бы…Кондрат ни о чём не догадался.
— Пусть думает, что я во дворе, — сказал себе Николай, поднимая ворот фуфайки, будто прячась в неё от собственной боли.
Ольга сидела на лавке у печи, где тёплый жар мягко трогал щёки. В руках держала клубок серой овечьей шерсти и спицы. Девушка задумчиво перебирала петли, стараясь, чтобы ровные ряды ложились один к другому. Но нить то затягивалась слишком туго, то провисала, и носок получался неровным, словно робкая рука боялась признать свою силу. Ольга распускала связанное, начинала снова.
Полинка, крутясь рядом, словно лёгкий воробей, наконец устроилась рядом, поджала под себя ноги и пристально глянула на Ольгу.
— А сегодня опять гулянка, — произнесла она небрежно, будто говорила о погоде. — Ты не хочешь сходить?
Ольга вздрогнула, спицы замерли.
— Не хочу, — коротко ответила она и едва заметно повела плечами, будто отмахиваясь от чужих мыслей.
Полинка округлила глаза, надула губы — совсем девчонка.
— Вот и зря. Я бы сходила с удовольствием… да только мне папаня не велит. А Кондратка наш, небось, пойдёт! — она повернулась к брату, который только что уселся за стол с тетрадкой, пальцем приглаживая уголки страниц. — Кондрат! Ты пойдёшь на вечерку?
Он не сразу поднял голову. Но на её голос он всё же отозвался:
— Схожу попозже. Гляну, как народ веселится.
Сказано было просто, буднично, но взгляд его уж слишком задержался на Ольге. Пристальный, острый. Ольга почувствовала это — и тут же, как испуганная птица, опустила глаза на вязание. Щёки у неё порозовели, спицы дрогнули в руках.
— Везёт же тебе, — позавидовала Полинка.
— Подрастёшь — и ты будешь ходить, — отмахнулся брат.
Он снова взглянул на Ольгу, на этот раз уже открыто, почти деловито:
— А вот Ольге не мешало бы быть в людях. Правильно тебе Полинка говорит. Наташка пойдёт, другие девки - тоже. Ты многих теперь знаешь.
Ольга подняла голову и попыталась улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, болезненной. Тихо сказала:
— Нет, Полинка. Не пойду. Что-то голова у меня болит.
Кондрат в этот момент поднялся. Движение его было резким, словно он принял какое-то неприятное решение. Стал торопливо собираться, застёгивал полушубок. Но взгляд исподтишка скользил по Ольге, выхватывая её дрожащие ресницы, белые пальцы на серой шерсти, опущенные плечи.
Фрол пытался поговорить с сыновьями, но те ничего не отвечали или говорили, что у них всё нормально. Фрол ругался, но никакие слова воздействия не имели. Прохладные отношения братьев друг к другу сохранялись. Евдокия нашла повод поговорить с Ольгой, но та в ответ молчала.
Зима тянулась, и, казалось, холод окутал дом Мироновых не только снаружи, но и пробрался внутрь. У Фрола и Евдокии была только одна надежда - что сыновья возмужают не только телом, но и разумом, и тогда все претензии друг к другу останутся позади.
Братья почти не разговаривали друг с другом. Колька после кузни всеми вечерами сидел дома.
Кондрат пропадал на работе, иногда появлялся на гулянках. Но делал это не ради веселья. Он чувствовал, что должен быть среди народа, слышать разговоры, знать настроение молодёжи.
Он мог подтянуть песню, слегка притопнуть в общем хороводе, но душой был отстранён. На девчат почти не смотрел, будто и вовсе не видел их — хотя те украдкой поглядывали на него, шептались, смеялись. Он приходил к середине веселья, уходил раньше всех.
Маринка старалась не смотреть в его сторону, чтобы не вызывать разговоров. Тем более, разговоры и так были. Многие видели, как после собрания Кондрат пошёл её провожать. Но, кажется, дальше этого свидания дело не пошло. Всем было интересно, что же произошло. Но Маринка от всех расспросов подружек отмахивалась и ничего не отвечала.
В итоге решили, что и Маринка, и Кондрат ещё совсем зелёные и не созрели для семейной жизни.
Дома Евдокия тоже как-то обмолвилась, что жениться братьям ещё рано, тем более, что жизнь непонятная и прокормить свою новую семью любому из сыновей будет трудно. Излишки хлеба и продуктов новая власть забирала, иногда «излишками» считалось даже то зерно, что было оставлено себе на еду и на весенний посев.
Жизнь превращалась в выживание. Крестьяне, практически, весь год жили в заботах о хлебе насущном. Было важно посеять и собрать урожай, сохранить скот, не умереть с голоду. Впрочем, время шло и постепенно жизнь понемногу налаживалась и постепенно становилась сытнее. Мироновы жили, как все, полевыми заботами и домашним хозяйством. Братья по прежнему сторонились друг друга. Родители огорчались, но поделать ничего не могли. Ольга окрепла, превратилась в статную девушку, и втянулась в новую реальность.
Жители деревни привыкли к новой власти, к осознанию слов, что они теперь на земле хозяева. А потом и вовсе усилились разговоры про коллективные хозяйства. Когда-то это были просто разговоры, а сейчас они обрели совершенно другой смысл.
**
Степан Михайлович ходил по деревне широким, уверенным шагом; за ним, чуть поодаль, следовали Ванька Крайнов и Кондрат Миронов. Они уже давно числились в активистах, и теперь, когда из района пришло новое распоряжение, их работа стала особенно заметна. Распоряжение требовало создавать коллективное хозяйство. Потому со всей деревни собирали скот, орудия труда.
Почти у каждого двора, куда они подходили, хозяева выходили навстречу.
Излишками считалось всё, что выходило за пределы одной коровы, одного комплекта орудий труда.
На бумаге будущее колхозное добро значилось давно. А теперь пришло время формировать актив.
Степан Михайлович был человеком рассудительным; говорил спокойно, не повышая голоса. Он старался не давить — понимал, что люди напуганы, испытывают сопротивление.
Кондрат стоял прямой, голову держал чуть вскинутой. Он старался быть строгим, говорить уверенно и твёрдо.
Он верил в то, что делал. Верил горячо, без сомнений, почти с мечтой. И от этого слова его резали людей особенно больно.
У двора Самойловых их встретил седой хозяин — с обветренным лицом.
— Стало быть, пришли… — тихо сказал он, даже не спрашивая, зачем.
Степан объяснил порядок. Сказал, что одну корову оставят, а вторую поведут к общему двору. Что лошадь тоже придётся отдать — в колхоз, для дела.
Хозяйка заплакала сразу: тихо, почти беззвучно. Слёзы тихо катились одна за другой.
Старик Самойлов повёл плечами — как от удара.
— Так-так… значит, всё-таки дошло и до нас. Ну… забирайте.
Он говорил без злости — скорее с беспросветной усталостью. Как человек, который понял: бороться бесполезно.
Кондрат шагнул вперёд, чтобы зафиксировать пополнение колхозного добра. Рука его уверенно двигалась по бумаге. Он знал, что делает нужное и полезное дело.
Пётр Завиваев стоял у дверей тяжёлый, приземистый, с нахмуренными бровями. Во двор колхозных активистов он не пустил.
Лошади Петра — резвые, сытые — были его гордостью. Не просто скотина, а живое доказательство того, что он заботливый, рачительный хозяин, человек, умеющий жить своим умом и своим трудом. Каждая лопата, каждая упряжь (не говоря уж о лошадях, корове, овцах) — всё добыто его горбом, тяжелым трудом. И сейчас отдать всё это в «общую кучу»? Пётр даже подумать об этом не мог.
Степан Михайлович говорил с ним терпеливо.
—Новое время пришло. Надо новую жизнь строить, — негромко, но твёрдо произнёс он, стоя напротив Петра. — Назад пути нет. Потому, лучше по-хорошему отдай. По добру.
Пётр лишь всхрапывал, будто жеребец:
— А что вы мне сделаете? Лошади моим трудом нажиты. Я же не барин.
Степан покачал головой:
— Не барин. Но всё же работники у тебя были. Вся деревня знает: Васька с сыном Митькой каждое лето работали у тебя. Землю твою пахали, сено косили.
Пётр вспыхнул:
— Так я же платил им. Платил! Спросите у Васьки! Никогда не обижал. Я по совести живу!