Это было начало двухтысячных, нам всем было лет по десять. Тёплый июльский вечер затягивался, окрашивая небо в лиловые тона, но нам, троим детям – мне, моему двоюродному брату и его родной сестре, – не хотелось идти домой. Мы беззаботно бегали по заросшим травой окрестностям старой заброшенной церкви.
Сама церковь, почерневшая от времени и непогоды, была заколочена ещё до нашего рождения. Её, как рассказывала тётя, разрушили и разграбили в советские времена, когда вера была под запретом. Служителей, по той же страшной истории, расстреляли прямо здесь же, у алтарной стены. Не стали заморачиваться с похоронами – тела сложили в грубые сосновые гробы и наглухо запечатали в церковном подвале, будто стараясь поскорее забыть и спрятать содеянное.
Наше внимание привлекло слабое свечение в узких амбразурах, чуть выше фундамента. Эти окна, ведущие прямо в подвал, были так малы, что в них не протиснулся бы даже ребёнок. Затаив дыхание, мы втроём прильнули к одному из них.
На каменных постаментах в полумраке действительно стояли те самые гробы. Дерево почернело, истерлось, а в трещинах, казалось, шевелилась сама тьма. Мы всматривались в этот мрак, когда внезапно мимо окна бесшумно проплыла бледная, размытая фигура. Мы дружно отскочили, как ошпаренные.
Из амбразур вырвался порыв ледяного воздуха, пахнущий сырой землёй, тлением и чем-то ещё, невыразимо чуждым – словно холод самой смерти. В тот же миг тяжёлый колокол, десятилетия висевший неподвижно на покосившейся колокольне, содрогнулся и издал один низкий, протяжный удар. Звон был глухим и скорбным, будто шёл не сверху, а снизу, из самых недр земли под нашими ногами. Казалось, это не ветер раскачал язык колокола, а кто-то незримый и страшный решил отметить наше вторжение.
Нас пронзил леденящий ужас. Мы помчались прочь, не оглядываясь, с чувством, что за спиной, из тех чёрных окошек, за нами следят. Мы не сговаривались, но больше никогда не ходили к той церкви. И лишь позже я узнал, что колокол тот был снят и увезён ещё в пятидесятые. Но мы-то слышали его звон. Все втроём.
