Правый глаз Софьи, который в результате тщательных, почти хирургических манипуляций с новой тушью, подводкой и тенями цвета «пыльной розы» (про которые её подруга Лена сказала, что такими только на светский раут в столице краситься можно), стал визуально раза в два больше, чем ему было положено от природы, и теперь даже немного пугал своим неестественным, кукольным размахом. Отражение в зеркале над раковиной было чужим, театральным и слегка жутковатым. Но останавливаться на достигнутом Софья, конечно, не собиралась. Она с упорством, достойным лучшего применения, выцеливала кисточкой ресницу за ресницей, стараясь добиться эффекта «лёгкого намёка», как советовал глянцевый журнал, разложенный на краю ванны. На огурцы, отмокающие в тазу на кухне, смотреть ей было просто некогда.
А всё потому, что не далее, чем неделю назад, Софьин муж, тот самый Максим, который колдовал сейчас на кухне, закатывая банки с теми самыми огурцами на зиму, объявил ни с того ни с сего жене свою волю.
Они сидели за ужином, доедали гречневую кашу с котлетой. Дети — её семилетний Олежка и два пасынка, восьмилетний Костя и шестилетний Паша — уже убежали смотреть мультики. Максим отпил чаю, крякнул и, глядя куда-то мимо неё, в стену, сказал:
— Хочу, чтобы ты у меня стала настоящей женщиной.
Софья замерла с ложкой на полпути ко рту. Что это значило? Она что, не настоящая? Все эти годы — не настоящая? Она сглотнула комок, внезапно подкативший к горлу.
— И… что это значит, Макс? — осторожно спросила она.
— А вот это, — он достал из кармана джинсов пластиковую карточку и положил её на стол со стуком. — Это тебе. Там деньги. Накопил за год. Хватит.
Софья смотрела на карту, как кролик на удава. Первой мыслью у неё было, разумеется, закатить скандал. А как же! Если Максим умудрился скопить некоторую сумму, утаив её от семейного бюджета, значит, он, возможно, не только зарплату не отдавал целиком, а ещё в чём-нибудь приврал. И как тут разберёшь, в чём именно? Думок сразу в голову лезет — не объять! Куда он ходил? Что скрывал? А куда такое годится?! Она уже открыла рот, чтобы выдать всё, что накипело за секунду подозрений.
Однако, вслед за первой мыслью, Софью посетила вторая. И она, не успев даже издать звук, плюхнулась на стул, начисто забыв про недоеденную котлету. Эта мысль была острее и болезненнее. Она впилась в самое сердце.
«Что значит, настоящей женщиной?!»
Это было… Ух, как это было! Захотелось заорать на весь свет и перебить новенький, буквально на днях подаренный свекровью, сервиз в голубую розочку, о котором Софья мечтала так, как не мечтала до этого ни о чём на свете. Сервиз был дорогущий, фарфоровый, и Софье мог присниться только в сладком сне. А свекровь, Анна Васильевна, взяла, да и подарила! А когда Софья заплакала, перебирая тарелки с трепетом, почему-то рассмеялась, обнимая её за плечи:
— Ой, Софочка! Ну что же ты такая глупенькая у меня?! Я для тебя всё, что угодно сделаю! Только живите с Максимом счастливо!
Причины такого её поступка Софье были непонятны, но объясняться свекровь не пожелала. Обняла сначала Софью, потом сына, перецеловала внуков, и отбыла к себе в соседний посёлок. Она вообще не любила долго гостить где-то. Отговаривалась всегда тем, что дома хозяйство, за которым нужен глаз да глаз.
Софья с ней и не спорила. Привозила внуков на выходные, следила, чтобы дети вели себя хорошо, и перед каждой такой поездкой придумывала, чем бы ещё порадовать ту, кто приняла её в семью спокойно и без упрёков.
А упрекнуть Софью было за что. Если уж даже родственники в этом плане старались изо всех сил, то чего Софье было ждать от чужой, по сути, женщины, которую она и видела-то всего раз в жизни до свадьбы. Тогда Максим привёз Софью с Олежкой знакомиться к своей матери. И Софья долго боялась выходить из видавшей виды «девятки», то оглядываясь на спящего сына, то спрашивая у Максима:
— Может, не надо? Что я ей скажу? А она мне?! Выгонит нас! Как пить дать — выгонит!
— Да с чего ты это взяла?! — удивлялся Максим, глуша мотор.
— А с того! Когда я Олежку родила, меня родная тётя из дома выставила. Сказала, что я теперь чужая им, если так их опозорила! А ты хочешь сказать, что твоя мама меня с распростёртыми объятиями примет?! С ребёнком на руках?! Ох, Максим, и наивный же ты! Так не бывает!
— А ты выводы раньше времени не делай! Может, она тебя ещё удивит.
Удивляться Софье не хотелось вовсе. Но не ехать же обратно, раз ворота поцелованы? Пришлось брать на руки сонного сынишку и топать вслед за женихом по ухоженной дорожке к аккуратному домику под шиферной крышей.
Анна Васильевна, мать Максима, Софью всё-таки удивила. Открыв дверь, она поздоровалась сдержанно, внимательно разглядывая будущую невестку испытующим, но не злым взглядом, а потом взяла, да и протянула руки:
— Доверишь? Я его в своей спальне уложу. Намаялся с дороги, бедняжка…
И Софья, сама не зная почему, просто протянула Анне Васильевне своего сына. А тот даже протестовать не стал. Приоткрыл глазёнки, пробормотал что-то, покрепче обнимая за шею пожилую женщину, которая заворковала что-то, запела тихую колыбельную, успокаивая ребёнка, и он уснул снова, уткнувшись носом в её плечо.
Бабушкой Анну Васильевну Олежка назвал сразу, как только новое слово выучил. А та протестовать не стала, чем раз и навсегда завоевала сердце Софьи.
Сына своего Софья родила рано. Едва восемнадцать исполнилось. О том, кто его отец, знало всё село. И гудело, судачило напропалую, гадая, женится ли Димка Бугаев на Софке Ильиной, или так, обгуляет только, как и всех других девчат до неё. Репутация у Димки была самой, что ни на есть, поганой. И Софья, конечно, об этом знала. А потому, обходила его десятой дорогой, не желая даже смотреть в его сторону.
Но Димка был хитрый змей. Знал, какое слово девушке сказать да как в душеньку запасть так, что не вытравишь, как ни пытайся! А там, где не получалось мирком да ладком, творил такое, что девчатам не оставалось ничего другого, как грех свой прикрывать да помалкивать.
Не смолчала только Софья.
Возвращаясь как-то из райцентра, куда ездила проведать тётку, Софья припозднилась. И пришлось ей топать через поля, потому что доехать она смогла только до соседнего посёлка. Дальше водитель, как она его ни уговаривала, не поехал.
— Ради тебя одной машину буду гонять? Вот ещё! Ножками дойдёшь! Дождя нынче нет. Вот и прогуляешься! А мне домой пора!
Что было делать Софье? Пришлось добираться до дома на своих двоих, по тёмной просёлочной дороге, которая вилась меж чёрных, ушедших в зимнюю спячку полей.
Димкин потрёпанный «москвич» догнал её неподалёку от околицы.
— Софа, а что это ты так поздно и одна? Садись! Подвезу.
— Не надо, Дима. Спасибо! Сама дойду! — шарахнулась было в сторону Софья, но было уже поздно. Он выскочил из машины, схватил её за руку. Запах перегара, пота и дешёвого табака ударил в нос. Она пыталась вырваться, кричать, но он был сильнее. Глухое, тёмное поле стало свидетелем её позора и отчаяния.
Домой она вернулась в разорванном платье и в слезах. Не заходя в дом, где спала больная мать, прошла в холодную баню, и почти до утра пыталась смыть с себя следы потных Димкиных рук и слюнявых поцелуев. Ревела, злилась, ругала себя за нерасторопность и думала о том, как сделать так, чтобы мама ни о чём не узнала. Врач в райцентре весьма доходчиво объяснил, что сердце у её матери совсем никуда не годится и нервничать ей нельзя.
— От волнения может всё, что угодно случиться. Вы меня понимаете?
Понимала ли его Софья? Ещё как! У неё, кроме мамы, близких людей и не было. Тётка не в счёт. Правда, тогда Софья ещё об этом не знала. Возила сумки с яйцами и молоком в город, помогала по хозяйству, ведь думала, что родня на то и нужна, чтобы в помощи не отказывать, ежели попросят.
Мама Софьи о том, что с дочкой приключилось, так и не узнала никогда. Софья была на пятом месяце, когда её не стало. Ушла она тихо, во сне, оставив дочь одну-одинешеньку на белом свете.
Тётка, приехавшая, чтобы помочь Софье с похоронами, от племянницы и её будущего ребёнка открестилась сразу, прямо на пороге.
— Сама наработала — сама и поднимай! На меня не рассчитывай! Почему сразу не пошла к участковому?! Почему не рассказала?! Уже бы замужем была! И грех бы прикрыт был! А ты что же?! Нет, Софья! Ты как хочешь, а меня во всё это не впутывай! У меня своих проблем хватает!
Софья, которая едва на ногах стояла, почти ничего не видя от слёз, даже не сразу поняла, что ей тётка сказала. А когда, спустя несколько дней, до неё всё-таки дошло, что теперь ей помощи ждать неоткуда, собралась и пошла к участковому, Фёдору Ивановичу, старому, уже седому милиционеру, который знал её ещё ребёнком.
— Софочка, ну что ж ты сразу не сказала?! Почему молчала?! — схватился за голову участковый, выслушав её дрожащий, срывающийся рассказ. — Ну я ему устрою! Небо в овчинку покажется!
Димку посадили.
Когда Софья заговорила, оказалось, что у этого охолона по всему району детвора бегает. Аж семерых насчитали! А матери их поначалу отнекивались, когда их спрашивали, но постепенно разговорились, и дело пошло, как снежный ком.
Мать Димкина после того, как суд ему окончательный приговор вынес, Софью, которая свой срок дохаживала, при всех прокляла, прямо посреди улицы плюнув ей под ноги и пожелав, чтобы ребёнок больным родился или не родился вовсе.
Но жители посёлка Софью в обиду не дали. В ту же ночь ворота Бугаевых дёгтем вымазали, а ещё через пару месяцев вынудили продать дом и уехать.
А Софья в срок разрешилась от бремени крепким крикливым младенцем, в котором, на удивление, не было даже намёка на Димкину породу. Весь до капельки Софьин сын был вылит в Ильиных. Нос и уши от деда, которого она почти не помнила, а кудри и карие, словно спелые вишни, глазёнки — от бабушки, её матери.
Соседи помогли и по хозяйству, и одежкой для малыша на первое время. Кто-то даже колыбель притащил, старую, отполированную руками многих младенцев, чему Софья была несказанно рада. Деньги, которые ей остались от матери, она старалась тратить с умом, прекрасно понимая, что родить ребёнка — это только начало, а поднимать в одиночку — та ещё задачка. Со звёздочкой.
Но едва Софья успокоилась, понимая, что без помощи не останется в случае чего, как из города нагрянула тётка. Да не одна, а с дядьями — братьями покойной Софьиной матери. Их Софья до того дня и в глаза не видала, потому что с сестрой, её матерью, дядья не общались.
— Ты, вот что, Софья… Съезжать тебе надо! — помявшись немного на пороге, выдали они опешившей молодой матери. — Дом этот наш. Родительский. И делить мы его будем по совести. Пока мать твоя жива была — и вопросов не было. У нас с нею уговор был — она живёт, а мы вас не трогаем.
— А теперь? — чуть слышно спросила Софья, прижимая к себе Олежку.
— А теперь всё поменялось. Нам деньги нужны! Дом мы продавать будем.
— А мне теперь куда же?
— Это ты сама думай. Часть материну мы тебе выделим. Не звери же мы, в самом деле, а там дальше уж сама решай — куда тебе.
Задумалась Софья. В посёлке за те деньги, которые ей предлагали родные, ничего не купишь. Даже домика-развалюшки. Слишком мало. А это значит, что придётся в город ехать. А как там без помощи да поддержки?! Тут хоть соседи помогают. А там у Софьи никого… Тётка волком смотрит. К колыбели Олежки подошла и отвернулась тут же, пробормотав себе под нос, что Софье не рожать надо было, а…
Ну Софья её слушать не стала, конечно. Не её ума дело, кому Софье жизнь давать, а у кого отбирать её! Сына своего Софья никому в обиду не даст! Не для того рожала!
Родственники уехали, а Софья в слёзы. Как не пореветь, если на душе кошки скребут, а с домом родным прощаться приходится? Святое дело!
А пока она сопли на кулак наматывала, соседи по посёлку понесли новости, которые узнали от тётки Софьиной, по домам. Кто-то злился на родню, кто-то на неё саму, не понимая её выбора и не принимая его. Чесали языки, смакуя подробности, но и о деле не забывали. И уже на следующий день в дом Софьи пришёл участковый Фёдор Иванович.
— Ты, Софочка, вот что… В соседнем посёлке, в «Сосновом Бору», женщина одна полдома продаёт. Татьяна Петровна. Хорошая женщина, положительная. Я её знаю. Мужа схоронила, дети разъехались, а одной ей тяжело управляться. Дом у неё большой, крепкий. Давай-ка я тебя в выходные отвезу туда. Ты посмотришь, познакомишься с нею, и тогда уже решишь, надо оно тебе или нет. Что скажешь?
— Спасибо скажу! — Софья чуть на шею участковому не кинулась от облегчения.
— Вот и хорошо! Олежка как?
— Растёт!
Сделав «козу» малышу, который сидел на полу и сосредоточенно собирал пирамидку, участковый отправился восвояси, а Софья выдохнула, погладив ладошкой мамин портрет, стоявший на самом видном месте.
— Не пропадём мы, мамочка! Даже не думай! Всё хорошо у нас будет!
С Татьяной Петровной, хозяйкой дома, Софья общий язык нашла сразу. Хозяйка оказалась сухонькой, быстрой женщиной лет шестидесяти с острым, но добрым взглядом.
— Ты, Софочка, не бойся меня. Я тётка смирная. Только беспорядка не терплю. Ежели у тебя всё тихо да ладно будет, так и делить нам нечего. И с малышом помогу тебе, если хочешь. Только, это если ты на работу выходить надумаешь. А если так, погулять куда — на меня не рассчитывай! Предупреждаю сразу!
— А есть работа в посёлке? Мне бы не помешала.
— Есть. Как не быть?! Подружка моя продавца в магазин свой ищет. У неё в посёлке три точки. Недавно ещё один открыла. Замолвить за тебя словечко?
— Да! — глаза у Софьи загорелись.
— И то дело! Двух зайцев да разом! Хороший день!
В магазине-то Софья с Максимом и познакомилась. Он приехал в посёлок «Сосновый Бор», чтобы матери помочь по хозяйству, и та его послала купить что-то к столу. Софья, только-только освоившаяся на новом месте, упаковывала ему соль, спички и пачку чая. Он стоял, молчаливый и немного угрюмый на вид, и вдруг спросил, указывая подбородком на висевшую у кассы фотографию Олежки: «Ваш?» Софья кивнула. И сама не заметила, как всё о себе выложила. И об Олежке, и о Татьяне Петровне, которая малышу стала настоящей бабушкой, и о прошлом… Вроде и болтливой никогда не была, а поди ж ты! Разговорилась с незнакомым мужчиной, будто давно знала…
А Максим её не перебивал. Слушал внимательно, вникая в каждое слово, а потом распрощался, уже зная, что не дадут ему спокойной жизни эти глаза-вишенки и тихий, чуть хрипловатый от волнения голос Софьи, который набатом теперь звучал в его душе.
Вернулся он, правда, к Софье не сразу. Да и как иначе? Как рассказать той, к которой душа потянулась, что жизнь у него совсем не сладкая? Что пропала куда-то среди ночи жена-гулёна, бросив двоих детей, младшему из которых на тот момент было всего три месяца от роду. Что пришлось ему самому, с помощью матери, заботиться о малышах, так как отец его умер, а мать одна тянула хозяйство. Что сыновья его, такие ласковые, шустрые, любимые, плачут порой по ночам, зовя сами не зная кого, ведь мать они или давно забыли, или вовсе не помнили.
Не знал Максим, как рассказать обо всём этом Софье. А потому, бродил вокруг да около магазина, в котором она работала, то покупая лишнюю пачку сигарет, то бессмысленно разглядывая витрину, а зайти и поговорить по-настоящему не решался.
Да только не учел он одного. Софья тоже его не забыла. И решила навести справки, расспросив Татьяну Петровну о высоком молчаливом мужчине из соседнего посёлка. А потому, когда он всё-таки решился снова появиться в магазине, Софья уже всё про него знала.
— Старшему твоему сколько? — огорошила она его чуть ли не с порога, как только он переступил порог.
Максим замер, словно его током ударило.
— Три… три года на днях будет.
— А младшему?
— Годик исполнился.
— Как моему Олежке, — кивнула Софья, как будто констатировала погоду. — Как зовут-то их?
— Костя и Паша.
— С детьми меня познакомь. А там видно будет.
Так и сошлись. Без лишних слов, без клятв. Две половинки, каждая со своим грузом и своими детьми, просто поняли, что вместе им легче, теплее, правильнее.
Свадьбу сыграли тихо. Почти никого не звали. Посидели в тесном кругу: Софья, Максим, Анна Васильевна, Татьяна Петровна и трое мальчишек, которые уже через час после знакомства носились, как стайка щенков. А после свадьбы махнули на море с детворой, вскладчину. И Софья радовалась этой поездке чуть ли не больше детей. Она-то нигде и никогда не бывала дальше райцентра.
Да и как ей было не радоваться?! Семья теперь у неё есть, муж, трое сыновей. Счастье…
Правда, за счастье это пришлось ей побороться. Сначала, когда Костя, старший пасынок, подхватил воспаление лёгких, и Софья почти два месяца провела с ним в больнице в райцентре, доверив свекрови Олежку и младшего Пашку. Она ночевала на раскладушке в палате, кормила Костю с ложки, читала сказки и не отходила от него ни на шаг. Максим приезжал, когда мог, глядел на неё усталыми, благодарными глазами и молча гладил по руке.
А потом, когда мальчишки уже почти забыли про ту, что их родила, явилась она сама. Яркая, надушенная, с требованием вернуть детей. Ну тут уж Софья себя во всей красе показала. Спокойно, но твёрдо заслонила собой перепуганных мальчиков, которые вцепились в её юбку.
— Вы не имеете права, — сказала она ровным голосом. — Вы их бросили. Я их мать теперь. И по закону, и по душе.
Она не кричала, не плакала. Она съездила в свой родной посёлок, чтобы посоветоваться с участковым Фёдором Ивановичем, и прошла все круги бюрократического ада, не побоявшись трудностей, чтобы стать для Кости и Паши матерью не только по сути, но и на бумаге. Она ходила по инстанциям, собирала справки, доказывала свою состоятельность как родителя.
Мать мальчиков как появилась, так и исчезла снова, не дождавшись окончательного решения суда, испугавшись ответственности и твёрдости этой тихой женщины с вишнёвыми глазами. А Софья выдохнула, когда судья огласил решение, и свекровь Анна Васильевна, обняв её после заседания, сказала с дрожью в голосе:
— Теперь я за детей совершенно спокойна! Спасибо тебе, дочка.
Шло время, росли дети, а Софья оставалась все такой же — немного пугливой на новый лад, очень тихой в чужой компании, улыбчивой по делу и без. Но все в «Сосновом Бору» знали — она такая до поры до времени. Мурлычет смирной кошкой на солнышке, стараясь ни о чём плохом не думать, но стоит кому-то её семью тронуть — тут же тигрицей кинется на защиту. Её уважали. И побаивались немного этой внутренней, отточенной, как лезвие, силы.
И тут — на тебе! Она да не женщина?!
Всю ночь после того, как муж вручил ей карточку, Софья не спала. Ворочалась, то и дело вставая и подходя к зеркалу в прихожей. Разглядывала себя в свете уличного фонаря, падавшего сквозь занавеску, поворачиваясь то одним боком, то другим, и всё понять никак не могла, что с нею не так. У мужа спрашивать не хотела. Обиделась. А потому, по утру, отправив детей кого в школу, а кого в сад, пошла к своей подруге — Лене.
— Лен, что делать?! — почти выпалила она, едва переступив порог.
Лена, такая же мечтательная и немного оторванная от реальности, решила, что самым лучшим решением в этом вопросе будет совет умных людей, которые для женщин журналы всякие сочиняют. Ну не просто так же они это делают, правда?! Не было бы там чего умного написано, так и не читал бы никто!
Собрав все глянцевые журналы, что были в доме (а их, благодаря её же любви к красивым картинкам, было немало), Лена приволокла их на кухню и уже через полчаса они с Софьей знали, что настоящая женщина должна правильно питаться (диета из сельдерея и киноа), правильно одеваться (капсульный гардероб в бежевых тонах), правильно краситься (техника «смоки айс» и «контуринг»), и вообще всё на свете делать правильно, а иначе она вовсе не женщина, а так — не пойми что, и сбоку бантик. И хорошо еще, если бантик у неё есть, а то, бывает и так, как у Софьи. В наличии не имеется!
Бантик Софья, конечно, покупать не стала. Но в город с Леной на автобусе съездила. Купила себе по совету подруги дорогую тушь, подводку, набор теней, новую ночную рубашку из шёлка (со скидкой!) и ослепительно красивые туфли на каблуке, которые даже из коробки дома доставать побоялась. Чтобы мальчишки не испортили ненароком или Пашка, младший, не надел, как было с её домашними тапочками.
Правда, Максим Софьиных стараний не оценил. Он вообще ничего не успел оценить.
Она как раз почти закончила наносить тени на веко, стараясь растушевать переход, когда дверь в ванную с шумом распахнулась, и в проёме возникла фигура мужа.
— Соф, ты где там? Огурцы у меня… — начал он и замер.
Софья вздрогнула так, что со всего маха ткнула себе кисточкой прямо в глаз! И тут же решила, что настоящей женщиной ей быть вовсе даже и не хочется. Боль, смешанная с яростью, стыдом и досадой, хлынула наружу.
— Ай! Да чтоб тебя! — взвизгнула она.
— Софуня, ты чего?! — Максим охнул испуганно, глядя, как жена скачет на одной ножке, поскуливая от боли и пытаясь протереть глаза, из которых градом катились слёзы, смешиваясь с чёрной тушью и розоватыми тенями в невообразимую грязную жижу.
— Это всё ты! — сквозь зубы прошипела Софья, сообразив, наконец, что надо бы умыться, а не размазывать с таким трудом нанесённый макияж по лицу, по халату и по белой раковине. — Женщину тебе подавай?! Женщину?! А я тогда кто?! Я что, все эти годы не женщиной была?! Я и детей растила, и дом держала, и за твоими пацанами, как за родными, смотрела! А ты мне — «стань женщиной»! Да я тебе покажу женщину!
Максим, поняв, наконец, что не так, переступил через порог, обнял её за плечи, остановив тем самым её метания по крошечной ванной:
— Погоди, шальная! Успокойся! Дай, помогу!
И умывая, нежно, едва касаясь, её размазанное, красное от слёз и трения лицо влажным полотенцем, он выговаривал ей, пытаясь перекрыть её гневные всхлипы:
— Я, конечно, болван, и язык у меня деревянный, но и ты хороша! Знаешь же, что я говорить красиво не умею. И нет бы спросить у меня толком, что я имел в виду! Сама себе придумала — сама обиделась!
— А зачем ты мне денег дал и на то, что я не женщина, попенял? — попыталась было вывернуться из его рук Софья, но её тут же призвали к порядку крепкими мужскими руками.
— Да затем, что ты, сколько мы с тобой живём, ничего лишнего себе никогда не позволяла! Всё детям или мне. Маме моей и ту подарки возишь, а себя — ни разу! Рубашку себе купить — так на распродаже, и то месяц думает. Разве это дело?! Вот я и решил, что денежку тебе скоплю, а ты на что захочешь, на то и потратишь. Без отчёта. Как те женщины, которые по магазинам в городе ходят и покупают всё, что в душу глянет, без разбора. Просто потому что хочется. Поняла теперь, дурочка?
Тут уже пришла очередь Софьи хохотать. Она так смеялась, опустившись на крышку унитаза, что чуть до истерики не дошло. А прибежавшие на шум ребятишки, не разобрав поначалу, что мама смеётся, а не плачет, подняли такой рев, что пришлось потратить немало времени и уговоров, чтобы их успокоить, объяснив, что маме просто щекотно. Олежка смотрел на её чистое, без единой крапинки косметики, сияющее лицо и сказал: «Мама, ты красивая. Как всегда». И обнял.
А вечером, уложив всех троих и наконец-то утихомирив домашнюю бурю, Софья вышла на крылечко своего дома в «Сосновом Бору». Воздух был уже по-осеннему прохладным, пахло дымком из печных труб и прелой листвой. Она подняла начисто отмытое лицо к небу, где зажигались первые крупные звёзды, и засмеялась тихонько, вспоминая тот кавардак, который она устроила в этот день.
— Все! Последние, Пашка, угомонились. Сопит, как трактор, — вышел вслед за нею Максим и уселся рядом на деревянную ступеньку, с характерным скрипом. — Уф, день.
— Хорошо укрыл? — спросила Софья, имея в виду огурцы в погребе.
— Обижаешь! — Максим хлопнул себя по груди. — Огурчики будут — высший сорт! Хрустеть будем всю зиму.
— Хорошо бы, — улыбнулась Софья, и в её улыбке была вся её нежная, чуть лукавая душа. — Они мне скоро ой, как пригодятся! Наверное, даже больше, чем в прошлый раз.
— Чего пригодятся? — не понял Максим.
Тогда Софья взяла его большую, шершавую руку и положила её себе на живот, поверх тёплого домашнего халата.
— Вот. Потому что пригодятся.
Максим замер. Потом медленно повернул к ней голову. В свете, падавшем из окна кухни, его лицо выражало такое смятение, удивление и радость, что Софье снова захотелось смеяться.
— Да ладно?! И ты молчала?! — выдохнул он наконец, обнимая её за плечи и притягивая к себе.
— А как тебе скажешь? — притворно вздохнула Софья, прижимаясь к его тёплой куртке. — У тебя то огурцы, то запросы про «настоящих женщин». На меня, бедную, и времени-то нет!
Она попыталась ещё что-то сказать, какую-нибудь шутку, но муж не дал. Он поцеловал её для начала. Тихо, долго, с той нежностью, которую никогда не умел выразить словами. Чтобы помнила. А потом прижал к себе покрепче, обняв так, как обнимают самое дорогое и ненаглядное. Чтобы понимала раз и навсегда, где её место.
У сердца. Немножко наискосок. Там, где душа дышит.
