себе. Что я не просто «сырой талант из трущоб». Что я — актриса.
Лиам долго молчал, сжимая руль.
— Ты всегда была актрисой. С первой же сцены в мотеле. Тебе не нужно ничего доказывать, Эви. Особенно им.
— Это не для них! — вспыхнула она. — Это для меня! Ты же сам говорил, что мне нужно учиться, расти! Театр — лучшая школа!
— Школа, где тебя растерзают критики, если ты хоть на йоту отступишь от их священного образа Бланш! — его голос стал громче. — Или ты думаешь, они примут тебя, девочку из приюта, в своём святилище высокого искусства? Они будут ждать твоего провала, Эви! Чтобы сказать: «Мы же говорили, это просто вспышка, однодневка!»
В машине повисло напряжённое молчание.
— Ты не веришь в меня, — тихо сказала она. Не как обвинение. Как констатацию страшного факта.
— Я верю в тебя больше, чем кто-либо! — воскликнул он. — Но я не верю в них! И я боюсь, что они сломают тебя. Превратят в этакую «облагораживающуюся дикарку» для своих глянцевых журналов. Ты не видишь, как они уже на тебя смотрят? Как на экзотический цветок, который нужно пересадить в правильную вазу?
Они смотрели друг на друга, разделённые не просто сиденьем автомобиля, а разным видением её будущего. Он видел угрозу, потерю аутентичности. Она видела вызов, возможность эволюции.
— Мне нужно это, Лиам, — сказала она твёрдо. — Даже если я упаду. Даже если они растерзают. Мне нужно знать, что я могу. И я хочу, чтобы ты был рядом. Но если ты не можешь... если ты не хочешь видеть меня в «чужой вазе»... то, может, нам стоит...
Она не договорила. Сказать «расстаться» было бы слишком громко, слишком окончательно. Но это слово повисло в воздухе, отравляя его.
Лиам завёл двигатель. Звук заглушил всё.
— Отвезу тебя домой, — глухо сказал он.
Они ехали молча. Стена между ними росла с каждой милей. Она думала о Бланш, о театральных подмостках, о страхе и жажде сцены. Он думал о том, как теряет её. Не физически. Сущностно. Ту девушку, которую он открыл, больше не существовало. На её месте была женщина, которая выбирала свой путь. И этот путь, как ему казалось, уводил её от него.
Он остановился у её дома. Она вышла, не прощаясь. Он не пытался её остановить.
Эви поднялась в квартиру. Шейла уже спала. В тишине её мысли звучали оглушительно громко. Предложение Грейсона было и даром, и испытанием. Слова Лиама — предупреждением и... признанием его собственных страхов.
Она подошла к зеркалу в прихожей. В отражении смотрела на неё женщина в дорогом чёрном платье, с лицом, на котором читалась усталость и решимость. Кто ты? — спросила она у своего отражения. — Жертва обстоятельств? Звезда, взошедшая из грязи? Актриса, жаждущая признания? Или просто Эви, которая хочет, наконец, перестать бояться, что всё отнимут?
У неё не было ответа. Но было решение. Завтра она позвонит Клэр и скажет «да» театру. И тогда посмотрит, удержится ли её хрупкий мир, построенный на пепле прошлого, под тяжестью нового, головокружительного вызова.
А ещё она знала, что должна поговорить с Лиамом. Не ссориться. Говорить. Но слова, которые могли бы разрушить стену, пока не находились. Была только тихая, щемящая уверенность, что их любовь, рождённая в огне, может не пережить ледяного ветра перемен.
ГЛАВА 5 (Книга 2): РАССЕЧЕНИЕ
Она сказала «да». Клэр была в восторге, Грейсон — удовлетворён. Пресс-релиз разлетелся по голливудским изданиям: «Сенсация «Сандэнса» Эви Роуз дебютирует на театральной сцене в роли Бланш Дюбуа».
Первые репетиции в театре Пасадены были одновременно и пыткой, и откровением. Режиссёр, британец с безупречной дикцией и снобистскими замашками, поначалу смотрел на Эви как на неизбежное зло, уступку продюсеру и моде. Он требовал от неё «техники», «подачи», «традиционного прочтения». Он пытался втиснуть её дикую, интуитивную правду в прокрустово ложе классической школы.
— Мисс Роуз, Бланш — утончённая, разрушающаяся леди, а не уличная девчонка! — раздражённо кричал он после того, как она в сцене с Митчем выдала слишком грубый, животный крик отчаяния.
— Но она же лжёт! — парировала Эви, вытирая пот со лба. — Она притворяется леди, потому что иначе сойдёт с ума! Её утончённость — это карточный домик!
— Играйте домик, а не его обвал! Зритель должен догадываться! Не получать по лицу!
Эви возвращалась домой выжатой, с трясущимися руками. Она читала и перечитывала пьесу, слушала записи великих актрис, и чувствовала, как роль не поддаётся. Бланш боялась грубости реальности, пряталась в выдумках. Эви же была порождением этой грубой реальности, и её выдумкой была как раз утончённость. Она должна была сыграть свою противоположность.
Лиам наблюдал за её метаниями со стороны. Он предлагал помощь — старые записи спектаклей, книги по Станиславскому. Но его советы звучали всё более формально, отстранённо. Он видел, как она страдает, и его сердце сжималось, но он также видел, как она вживается в этот новый, «облагороженный» мир, и это вызывало в нём глухое раздражение.
Однажды вечером, когда она в стопятый раз репетировала монолог о «доброте незнакомцев» перед зеркалом, он не выдержал.
— Хватит! — рявкнул он, выхватывая у неё из рук потрёпанный экземпляр пьесы. — Ты себя убиваешь! Ты не Бланш, чёрт возьми! Ты — Эви! Играй Эви, которая пытается притвориться Бланш! Играй разницу! А не пытайся стать ею!
Она взглянула на него, и в её глазах стояли слёзы бессилия и ярости.
— Я пытаюсь! Но он не даёт! Он хочет куклу! А я не умею быть куклой, Лиам, я не умею!
— Тогда брось! — вырвалось у него. — Брось этот проклятый театр! Вернись к тому, что у тебя получается! К правде! К нашему кино!
«Наше кино». Эти слова повисли в воздухе, как обвинение. Для него «их кино» было эталоном, вершиной. Для неё — лишь первой ступенькой.
— Твоё кино, — тихо поправила она. — Ты снял его. Я в нём сыграла. Но я не могу всю жизнь играть Лиэнн, Лиам! Я не хочу быть вечной «девушкой из низов»! Я хочу... я хочу быть актрисой! Всего спектра! Даже если у меня не получится! Даже если я опозорюсь!
Он отшатнулся, словно её слова были физическим ударом.
— Так вот что это. Ты стыдишься этого? Ты стыдишься той роли, той истории, которая сделала тебя той, кто ты есть? Ты хочешь её смыть, как грязь, этой... этой театральной позолотой?
Это было несправедливо. И больно, как пощёчина.
— Я не стыжусь! — закричала она, и голос её сорвался. — Я благодарна! Безгранично благодарна тебе! Но благодарность — это не пожизненная цепь! Я не могу жить в тени твоего фильма, в роли твоей музы! Мне нужно вырасти, Лиам! А ты... ты хочешь, чтобы я навсегда осталась той потрёпанной, гениальной дикаркой, которую ты нашёл в кафе! Потому что это твоё открытие! Твоя заслуга! И пока я такая, ты чувствуешь себя нужным! А если я стану самостоятельной, большой актрисой... что тогда останется тебе?
Он побледнел. Она попала в самую суть его страха, в незащищённое нутро его творческого эго и его любви.
— Так вот как ты это видишь, — прошептал он, и его голос стал ледяным и плоским. — Я — тюремщик. А ты — птица в золотой клетке благодарности. И всё, чего ты хочешь, — это вырваться на свободу. К этим... — он махнул рукой в сторону невидимого театра, Беверли-Хиллз, всего того мира, — к этим людям, которые никогда не примут тебя по-настоящему, но с удовольствием будут использовать твою историю для своего пиара.
— Это не про них! — плакала она теперь, слёзы текли по её щекам беспрепятственно. — Это про меня! Про моё право на ошибку! На рост! На то, чтобы быть не только твоей болью и твоим триумфом, но и своей собственной, отдельной личностью! Ты любишь не меня, Лиам! Ты любишь отражение своей гениальности во мне! Ты любишь историю, которую со мной связал!
Он стоял, сжав кулаки, и смотрел на неё, и в его глазах горела такая боль и такая ярость, что ей стало страшно.
— Хорошо, — сказал он наконец, и это слово прозвучало как приговор. — Хочешь быть отдельной личностью? Будь. Хочешь расти? Расти. Хочешь ошибаться? Ошибайся. Но не жди, что я буду стоять в стороне и аплодировать, пока ты ломаешь о скалы то, что мы построили. И не обвиняй меня в том, что я не даю тебе свободы. Я дал тебе всё, что у меня было. Всю веру. Всю любовь. А ты называешь это цепью.
Он повернулся и пошёл к двери. Его фигура в проёме казалась такой знакомой и такой чужой.
— Лиам... — её голос был полон отчаяния. Она не хотела такого конца. Она хотела, чтобы он понял.
— Нет, Эви, — он обернулся. Его лицо было маской усталости. — Ты была права. Нам нужно пространство. Только, кажется, теперь это пространство называется «расставание». Желаю тебе... найти свою форму. И чтобы она не разбила тебя вдребезги.
Дверь закрылась. Не громко. С тихим, окончательным щелчком. Звук, от которого замёрзла кровь.
Эви осталась одна посреди своей гостиной, в костюме Бланш, с размазанной театральной косметикой на лице. Тишина после его ухода была оглушительной. Она медленно опустилась на пол, обхватив колени. Не было истерики. Был шок. Пустота. И странное, леденящее осознание того, что она только что собственными руками разрушила самое важное, что у неё было.
Но вместе с болью, сквозь неё, пробивалось другое чувство. Ужасающая, невыносимая... свобода. Та самая, которой она так требовала. Теперь она у неё была. Полная. И она была так же страшна и пуста, как та самая пустыня, по которой шла её Лиэнн.
Она просидела так, не двигаясь, пока за окном не начало светать. Потом поднялась, подошла к телефону. Не для того, чтобы позвонить ему. Она набрала номер режиссёра театра.
— Аллан? Это Эви Роуз. Извините за ранний звонок. Насчёт вчерашней репетиции... Я поняла свою ошибку. Давайте попробуем ещё раз. Сегодня. Я готова.
Её голос звучал ровно, спокойно, без следов слёз. В нём была та самая сталь, которая выручала её в приюте, в голодные дни, в баре с Джейсоном. Боль никуда не делась. Она просто стала частью ландшафта. Топливом.
Она положила трубку и посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Глаза были опухшими, лицо — бледным. Но в них горел огонь. Не тот тёплый, творческий огонь, что зажигал Лиам. Холодное, одинокое, яростное пламя выживания. И решимости.
Она потеряла любовь. Возможно, навсегда. Но она не потеряла себя. Напротив, в этой горькой, жестокой схватке она впервые почувствовала свои границы. Больно нащупывая их, как синяки после драки.
Она приняла душ, смывая слёзы и грим. Надела простую одежду. Приготовила завтрак для Шейлы, которая всё ещё спала. Действовала на автомате, но с чёткой, механической точностью.
Сегодня будет тяжёлая репетиция. Завтра — встреча с архитектором по поводу центра «Крылья». Послезавтра — интервью для серьёзного журнала о культуре. Её мир не рухнул. Он стал другим. Более одиноким. Более жестоким. Но её. До последней трещины.
Она вышла на балкон, вдохнула прохладный утренний воздух. Где-то там, в этом огромном городе, Лиам просыпался в пустом лофте, с такой же болью в сердце. Две одинокие планеты, сошедшиеся на время и разлетевшиеся по разным орбитам.
«Цена света», — подумала она снова. Оказывается, иногда, чтобы гореть своим собственным пламенем, нужно сжечь мосты. Даже самые красивые. Даже те, что вели к любви.
Она вернулась внутрь, взяла сумку с текстом пьесы. Дорога в театр была длинной. Но идти по ней она теперь будет одна. И это, как ни больно это признавать, был её сознательный выбор.