Книга «Основы кибернетики» стала его Библией и шифром одновременно. Читая её в метро или на задней парте, он чувствовал себя агентом из будущего, изучающим примитивные, но фундаментальные коды эпохи. Формулы, теории управления, идеи обратной связи — всё это было для него простым, как таблица умножения, но в контексте 1987 года звучало как откровение. Он делал пометки на полях, связывая абстрактные понятия с грядущим бумом персональных компьютеров и сетей. Но эта книга была лишь вершиной айсберга. Под матрацем, в тайнике, лежала его главная тетрадь. Она росла с каждым днём, превращаясь из списка тезисов в сложную, переплетённую сеть знаний. Здесь были не просто даты, а причинно-следственные связи. «Падение цен на нефть в 1988-м -> сокращение валютных поступлений -> дефицит товаров -> рост недовольства -> усиление позиций радикалов в республиках». Он записывал всё, что мог вспомнить о политике, экономике, технологиях, даже о культуре — вышедших в будущем книгах, фильмах, песнях, которые сейчас ещё не существовали. Это был его личный «красный телефон» с будущим, и звонок шёл только в одну сторону.
В кружок при Доме пионеров он пришёлся ко двору. Старшеклассники, увлечённые паяльниками и схемами, сначала скептически отнеслись к шестикласснику. Но когда Саша, глядя на их чертежи модели ракеты, осторожно заметил: «А коэффициент лобового сопротивления здесь, кажется, не учтён — на высоте больше километра стабилизаторы могут не сработать», — все замолчали. Преподаватель кружка, Виктор Павлович, бывший инженер-ракетчик, сбитый с толку партийной чисткой в институте, подозрительно посмотрел на него через стёкла очков в роговой оправе. — Откуда ты это знаешь, малец? Это не по школьной программе. Даже не по нашей. — В библиотеке технической... читал, — снова соврал Саша, чувствуя, как горит лицо. — Там есть старые журналы «Техника — молодёжи» и «Квант». И книжка Попова по аэродинамике для вузов. Виктор Павлович долго молчал, разглядывая его. В его взгляде была не столько подозрительность, сколько щемящая ностальгия. Он видел в этом тощем мальчишке с умными глазами себя самого, тридцать лет назад, такого же голодного до знаний. — Приноси свои расчёты в следующий раз, — наконец сказал он. — И журналы эти... если найдёшь статью про влияние сжимаемости воздуха на малые скорости — принеси. Обсудим.
Так у Саши появилось не просто прикрытие, а первый наставник и, что важнее, доступ к дефицитным ресурсам: старому, но работающему осциллографу, паяльному оборудованию и, самое главное, к людям. Он сблизился с двумя старшеклассниками. Сергей, долговязый и веснушчатый, был фанатом радиоэлектроники и мог часами говорить о достоинствах транзистора КТ315 перед ГТ308. Лена, единственная девочка в кружке, с упрямой настойчивостью и тонкими, ловкими пальцами собирала вычислительное устройство на базе микропроцессора К580 — советского клона Intel 8080. Для Саши они были живыми реликтами — энтузиастами, чей задор и вера в светлое технократическое будущее скоро будут сметены волной коммерции, цинизма и борьбы за выживание в девяностые. Но сейчас их энтузиазм был искренним и заразительным. В их обществе он мог на время забыть о своём грузе, просто быть «Сашкой из шестого "Б"», который странно много знает.
Однажды, помогая Лене искать ошибку в монтажной схеме её «вычислителя», он не удержался. Они сидели в подсобке кружка, заваленной ящиками с радиодеталями, пахло канифолью и пылью. Лена, сдвинув брови, водила щупом тестера по дорожкам платы, бормоча что-то непечатное. — Опять обрыв. Где же ты, гад... — Попробуй проверить возле разъёма шины данных, — осторожно предложил Саша, указывая пальцем. — Там часто из-за пайки... — Знаю я, знаю, — вздохнула она, но послушалась. И действительно, щуп запищал, указывая на плохой контакт. — Вот чёрт. Спасибо, орёл. Пока она перепаивала, Саша смотрел на эту архаичную, по его меркам, конструкцию: массивная плата, десятки микросхем в корпусах DIP, провода, кнопки, светодиоды. Компьютер, который мог бы сделать в миллион раз меньше и мощнее любой современный смартфон. — Знаешь, — сказал он тихо, почти про себя, — через несколько лет всё это будет в одной микросхеме размером с ноготь. А вместо этих перфокарт и кассет будут дисководы, которые вмещают целую библиотеку. И соединятся все эти машины в сеть, по проводам и без, и любой человек в любой точке мира сможет за секунду найти любую информацию или поговорить с кем угодно. Лена подняла на него усталые, но умные глаза. Она отложила паяльник. — Фантазёр ты, Сашка. Это ж когда ещё будет. Если будет. Слушай, ты же умный парень. Вот скажи честно — откуда ты это всё берёшь? Такое ощущение, что ты не из книжек читаешь, а... будто видел. Ледяная волна прошла по спине Саши. Он замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она близко. Слишком близко. — Видел... в кино, — с трудом выдавил он, глядя в сторону. — По телевизору показывали зарубежную хронику. Про японские заводы. Там уже почти так. Лена смотрела на него ещё несколько секунд, потом махнула рукой. — Ладно, не хочешь — не говори. Но фантазии у тебя, брат, конкретные. Почти как у Стругацких. — Она снова взялась за паяльник. — Кстати, о фантазиях. Виктор Павлович говорил, что ты ему какие-то идеи по улучшению системы стабилизации для нашей ракеты накидал. Серьёзные идеи. Говорит, институтский уровень. Ты кем хочешь стать? Саша задумался. Кем он хотел стать? В прошлой жизни — никем. Просто плыл по течению. А сейчас? — Не знаю, — честно ответил он. — Но хочу... создавать вещи, которые изменят мир. Пусть даже немного. — Глобально, — усмехнулась Лена, но в её усмешке не было насмешки. — Ладно, мечтатель. Подай-ка мне тот конденсатор, зелёный, на два микрофарада.
Мысль, посетившая его в тот день, уже не отпускала. Он не может просто ждать будущего, как пассивный зритель. Ему нужно создать точку входа в него. Свой собственный «гараж», как у Джобса и Возняка. Только советский, и в условиях нарастающего дефицита всего. Но начинать нужно не с железа — его у него нет и не будет. Начинать нужно с информации и связей. Первым шагом должен стать не компьютер, а доступ к данным, которые скоро станут валютой. И у него уже был зародыш такой сети — этот кружок. Сергей, с его умением доставать дефицитные радиодетали через знакомых на заводе. Лена, с её упорством и пониманием логики. Виктор Павлович, с его остатками связей в научной среде и доступом к технической литературе, включая полузакрытые издания. Это был его первый, примитивный «хаб». Нужно было его развивать, сделать полезным для всех, чтобы он стал естественным центром притяжения для таких же, как они.
Отец, тем временем, с головой ушёл в курсы операторов ЧПУ. Конфликт с Игнатовым как-то сам собой затух — Николай Петрович теперь видел в нём не врага, а глупое, мелкое препятствие на пути к чему-то большему. Вечерами, за чаем, он с горящими глазами и карандашом в руке чертил на газете системы координат, объяснял жене и сыну, что такое интерполяция. — Представляешь, Настя, — говорил он, — станок сам режет по программе! Точность — микрон! Игнатов там со своими кривыми чертежами скоро вообще никому не будет нужен. Начальник цеха сегодня подошёл, говорит: «Коля, ты способный, если освоишь — есть идея тебя на наладку перевести. Это уже инженерная ставка, понимаешь?» Мать смотрела на него с облегчением и гордостью, которой Саша не видел в её глазах много лет в своей прошлой жизни. Первая трещина была залатана. Это маленькое, но важное доказательство того, что он может что-то менять, придавало Саше сил, как глоток крепкого кофе в бессонную ночь.
Но ночью, в тишине своей комнаты, под мерный храп отца за стеной, его снова накрывало. Одиночество было не экзистенциальным, а очень конкретным. Он брал свой зашифрованный дневник — уже вторую толстую тетрадь в коленкоровом переплёте — и не писал планов. Он писал письма. Письма сыну, которого никогда не родит. «Миша, прости меня. Я выбрал их. Я выбрал прошлое, в котором ты не существуешь. Иногда я думаю, что это самое большое предательство. Я предал тебя, своего ещё не рождённого сына, ради того, чтобы исправить ошибки для людей, которые для меня уже почти стали воспоминаниями. Но они здесь, они живые. Отец смеётся над твоими шутками за ужином, а не хмуро молчит, уставившись в телевизор. Мать поёт на кухне, а не вздыхает, глядя на счета. Разве это не чудо? А ты... ты был чудом другого рода. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить себе этот выбор. Но и отказаться от него уже не могу. Я запустил механизм. И теперь должен идти до конца, куда бы он ни привёл». Он закрывал тетрадь, прятал её в тайник за отклеившимися обоями и ложился, глядя в потолок, где при свете уличного фонаря танцевали тени от веток за окном. Он был диверсантом во времени, засланным в свою же собственную юность. И его главной задачей было не взорвать мост, а, наоборот, — построить его. Построить мост между этим примитивным, но живым 1987-м и тем фантастическим будущим, которое он знал. И по этому мосту должны были пройти его близкие. Он засыпал с этой мыслью, и она давала ему силы проснуться на следующий день.
Школьная жизнь шла своим чередом, превратившись для Саши в своеобразную симуляцию. Он выполнял задания механически, почти не тратя сил, что позволило ему сосредоточиться на действительно важном. Его успехи, хоть и сдержанные, не остались незамеченными. Классная руководительница, Марья Ивановна, вызвала его для «серьёзного разговора».
— Саша, — начала она, усадив его напротив своего стола в пустом после уроков классе. — Учителя отмечают твой прогресс. Особенно по точным наукам. Но есть и... странности. Саша внутренне напрягся. «Вот оно», — подумал он. — Ты стал очень замкнутым. На переменах не играешь, почти не общаешься с одноклассниками. Витька Семёнов жалуется, что ты отдалился. И на литературе... — она вздохнула, — на литературе ты написал сочинение о Григории Мелехове с такими выводами о трагедии личности в истории, что наша Зоя Петровна сначала решила, будто ты списал из какой-то диссидентской книжки. Пришлось объяснять, что у тебя просто нестандартный взгляд. — Я много читаю, Марья Ивановна, — тихо сказал Саша, глядя на свои руки. — И в кружок технический хожу. Там интереснее. — Понимаю, — кивнула учительница. Её взгляд смягчился. — Увлечение — это прекрасно. Но не забывай, Саша, ты — ребёнок. У тебя должно быть детство. Друзья, игры, глупости даже. А то смотришь на тебя — и вижу не мальчика, а маленького старичка с грузом забот. Всё ли у тебя дома в порядке? Этот вопрос, заданный с искренним участием, тронул его сильнее, чем он ожидал. Комок подступил к горлу. — Всё хорошо, — прошептал он. — Просто... иногда много думаю. — Думать не вредно, — улыбнулась Марья Ивановна. — Но и жить надо. Ладно, иди. И попробуй в пятницу на общешкольный вечер зайти. Танцы там, музыка. Катя Семёнова, я смотрю, на концерт художественной самодеятельности готовится, петь будет. Может, сходишь послушаешь? Саша покраснел и кивнул. Выйдя из кабинета, он почувствовал странную смесь стыда и облегчения. Учительница была права. Он настолько погрузился в роль «архитектора будущего», что начал забывать, как быть просто человеком. Более того — как быть ребёнком. А это могло стать фатальной ошибкой. Люди начнут задавать слишком много вопросов.
Вечером того же дня Витька заявился к нему домой под предлогом позаимствовать конспект по геометрии. — Чего ты ко мне привязался? — буркнул Саша, впуская друга. — Да скучно, — честно признался Витька, плюхаясь на кровать. — Родители на собрании, дома один. Давай в «Ну, погоди!» на приставке рубимся? Саша хотел отказаться, сославшись на занятость, но вспомнил слова Марьи Ивановны. «Должно быть детство». Он вздохнул. — Давай. Полчаса они азартно гоняли волка за зайцем по пиксельным экранам, крича и смеясь. И в какой-то момент Саша поймал себя на том, что смеётся по-настоящему, забыв обо всём: о тетрадях под матрацем, о грядущем крахе, о своём невыносимом секрете. Он был просто Сашкой, который проигрывает другу в третьем раунде. Это было исцеляюще. Когда игра закончилась, они сидели на полу, прислонившись к кровати, и пили газировку из гранёных стаканов. — Слушай, Калин, — сказал Витька, глядя в потолок. — А правда, что ты с Леной из кружка якшаешься? Старшеклассницей? Саша фыркнул. — Мы в одном кружке. Она вычислительную машину собирает. Я помогаю. — Вычислительную... Ну ты даёшь, — Витька покачал головой. — Ладно. Тогда другой вопрос. Катя Семёнова. На вечере в пятницу будет петь. Ты пойдёшь? Саша почувствовал, как уши наливаются жаром. В прошлой жизни он струсил, не подошёл после её выступления, хотя она сама искала его глаза в зале. Потом был переезд, и он видел её лишь раз, лет через десять, случайно, на вокзале — усталую, постаревшую не по годам женщину с тяжёлым взглядом. — Не знаю, — пробормотал он. — Дурак, — беззлобно сказал Витька. — Она про тебя спрашивала. — Кого? Меня? — Саша не поверил своим ушам. — Ну да. Говорит: «Что это ваш Сашка Калинин такой букой стал? Раньше хоть в футбол гонял, а теперь только с книжками». Я говорю: «Он у нас теперь технарь, в будущее смотрит». А она улыбнулась и говорит: «Будущее — это хорошо. Но и в настоящем жить надо». Эти слова, переданные через Витьку, ударили Сашу с неожиданной силой. «В настоящем жить надо». Это была вторая за день пощёчина, и она была куда болезненнее. Он так старался изменить будущее, что полностью игнорировал настоящее. А настоящее — это вот оно: друг на его кровати, запах жареной картошки с кухни, предстоящий школьный вечер и девочка, которая его заметила. — Ладно, — сдавленно сказал он. — Пойду. — Вот и славно, — Витька довольным тоном поднялся. — А теперь давай конспект, а то завтра Медуза (так они звали учительницу геометрии за строгий взгляд) меня живьём сожрёт.
Пятница. Школьный актовый зал, украшенный бумажными гирляндами и транспарантами «Миру — мир!». Звучала патефонная пластинка с вальсами, потом кто-то из старшеклассников поставил кассету с «Ласковым маем», и зал взорвался взвизгами. Саша стоял у стены, чувствуя себя не в своей тарелке. Он видел, как Витька уже отплясывает с какой-то девчонкой из параллельного класса, видел своих одноклассников, красных и счастливых. А он стоял, как памятник самому себе, в своём самом лучшем, но всё равно ужасно нелепом пиджаке. И вот на сцену вышла Катя. Не в школьной форме, а в простом, но красивом синем платье. Волосы были убраны. Она взяла микрофон (проводной, конечно) и запела. Не пионерскую песню, а «Прекрасное далёко» из недавно вышедшего фильма «Гостья из будущего». Голос у неё был чистый, немного дрожащий от волнения, но очень искренний. «Слышу голос из Прекрасного Далёка, Голос утренний в серебряной росе...»
Саша замер. Эта песня. Она была о нём. О нём! О голосе из того самого «прекрасного далёка», в котором он жил всего несколько месяцев назад. О тоске по чему-то недостижимому. Он смотрел на Катю, и в её глазах, искавших кого-то в зале, он видел не просто девочку из своего детства. Он видел человека, который тоже о чём-то мечтает, чего-то боится, хочет быть услышанным. В своей прошлой жизни он не разглядел этого. Считал её просто частью пейзажа ушедшей юности. Как же он был слеп.
Песня закончилась. Зал взорвался аплодисментами. Катя смущённо улыбнулась, поклонилась и быстро сбежала со сцены в кулисы. Саша видел, как несколько парней из старших классов устремились туда, вероятно, чтобы поздравить её. Старая паника, знакомая по прошлой жизни, сжала его горло. «Она сейчас уйдёт. И всё повторится».
Но тут он вспомнил слова Витьки. И слова учительницы. «В настоящем жить надо». Он не был больше тем застенчивым, нерешительным мальчиком. За его плечами — пусть и в другом теле — была целая жизнь. Пусть неудачная, но она дала ему один важный урок: сожаление о несказанном слове, о не сделанном шаге — гораздо мучительнее, чем возможный отказ или насмешка.
Он оттолкнулся от стены и, не обращая внимания на удивлённые взгляды, направился к выходу из зала, который вёл за кулисы. Сердце колотилось, но это был азарт, а не страх. Он обогнал пару старшеклассников, которые явно шли с той же целью. За кулисами пахло пылью и краской. В полумраке, среди сложенных декораций, Катя стояла одна, поправляя платье. Она обернулась на шум шагов, и её глаза расширились от удивления, когда она увидела Сашу. — Сашка? Ты чего тут? — Чтобы поздравить, — сказал он, остановившись в двух шагах. Голос, к его удивлению, не дрогнул. — Очень красиво спела. Песня... она очень правильная. Катя смотрела на него, и на её щеках играл румянец — то ли от выступления, то ли от чего-то ещё. — Спасибо, — тихо сказала она. — Я думала, ты на такие вечера не ходишь. Витька говорил, ты всё в своём кружке пропадаешь. — Иногда и из кружка нужно вылезать, — улыбнулся Саша. Он почувствовал, как скованность отпускает. — Особенно если поют так, что аж из Прекрасного Далёка слышно. Она рассмеялась, и это был лёгкий, звонкий звук. — Ну ты даёшь! — Она помолчала, изучая его. — А ты и правда сильно изменился, Саш. Стал... серьёзным каким-то. — Это временно, — пошутил он. — Лечится. Например, если кто-нибудь согласится в буфет сходить. Там, говорят, сегодня лимонад и вафли. В этот момент из-за угла показались те самые старшеклассники. Увидев, что Катя не одна, они замедлили шаг. — О, Калинин, — сказал один из них, высокий и уверенный в себе. — Отбиваешься от коллектива? Девочку не отпускаешь? Саша почувствовал, как по спине пробежал холодок старого, детского страха перед этими «взрослыми» парнями. Но он был не ребёнок. Он смотрел на старшеклассника спокойно, почти отстранённо. — Мы как раз собирались в буфет, — сказал он ровным тоном.
Поздравить Катю с выступлением. Вы тоже, наверное, хотите её поздравить? Она действительно здорово спела. Его спокойная, почти взрослая реакция сбила старшеклассника с толку. Тот ожидал либо испуга, либо вызова, но не этого — вежливого, но твёрдого включения в общий контекст. Парень растерялся на секунду. — Ну... да, конечно, — пробормотал он. — Молодец, Катя. — Спасибо, Женя, — кивнула Катя, и в её голосе Саша уловил лёгкую насмешку. Она взяла Сашу под руку — лёгкое, едва заметное движение. — Пойдём, а то в буфете всё разберут. Они прошли мимо ошарашенных старшеклассников, вышли из-за кулис в ярко освещённый коридор, ведущий к столовой. Только когда они скрылись за поворотом, Катя отпустила его руку и фыркнула. — Надоели уже, как мухи. Думают, раз в десятом классе, то всем девчонкам должны нравиться. Саша молчал, переваривая только что произошедшее. Он не отступил. Он даже в какой-то мере взял ситуацию под контроль. Это была маленькая, но очень важная победа не только над внешним врагом, но и над своими старыми демонами. В буфете было шумно и тесно. Они отстояли очередь, получили по стакану мутного лимонада и по вафле в хрустящую бумагу. Сесть было некуда, поэтому они пристроились у подоконника. — Так о чём это ты там в Прекрасном Далёке разглядел? — спросила Катя, отламывая кусочек вафли. — Витька бредит, что ты какие-то компьютеры собирать собрался. — Не собирать, а... понимать, как они работают, — осторожно поправил Саша. — Это интересно. Как будто изучаешь язык будущего. — Будущее, — протянула она, глядя в окно на тёмный школьный двор. — Интересно, какое оно будет? Говорят, к 2000-му году коммунизм построят, и у всех будут летающие машины и роботы. Саша чуть не поперхнулся лимонадом. Он смотрел на её профиль, на искреннюю, детскую веру в эту сказку, и ему стало невыносимо грустно. Она не доживёт до летающих машин. Зато доживёт до дефолта, до очередей, до развала всего, во что она сейчас верит. — Не знаю насчёт роботов, — медленно сказал он. — Но точно будет много... информации. Её будет столько, что люди забудут, как думать самим. И будут очень быстро меняться технологии. Кто успеет за этим изменением — тот и будет... ну, не строить коммунизм, а просто нормально жить. Катя повернулась к нему, её глаза были полны любопытства. — Ты странно говоришь. Как будто уже это видел. Саша замер. Он снова был на краю пропасти. Слишком много. Нужно остановиться. — Видел в кино, — снова повторил он свой спасительный, но уже тошнотворный от частоты использования, аргумент. — Фантастику. — Ага, — не поверила она, но не стала давить. — Ладно, фантаст. А в нашем-то настоящем что будешь делать? Кроме как языки будущего изучать? Саша задумался. И понял, что не знает ответа. Его планы были глобальны и туманны: спасти отца, подготовиться к девяностым, maybe создать что-то своё. Но что он будет делать завтра? После школы? Как жить эту жизнь день за днём, не сходя с ума от двойного бремени? Вопрос Кати был простым и гениальным. Он заставил его опуститься с небес своих грандиозных замыслов на грешную землю. — В настоящем... — он сделал глоток лимонада, чтобы выиграть время. — В настоящем я хочу закончить четверть без троек. Помочь отцу с курсами — он там с программами для станков мучается. В кружке — довести до ума систему стабилизации для ракеты. И... — он посмотрел на неё, — может, иногда вот так вот в буфете сидеть, разговаривать. Катя улыбнулась, и в уголках её глаз собрались веснушки. — Нормальный план. Особенно последний пункт. — Она допила свой лимонд. — Слушай, а ты на каток ходишь? В воскресенье во дворце спорта сеанс в четыре. Саша вспомнил. В прошлой жизни он не пошёл, хотя очень хотел. Потом жалел. «Жить в настоящем», — эхом отозвалось в голове. — Пойду, — твёрдо сказал он. — Отлично, — Катя кивнула, как будто только этого и ждала. — Тогда до воскресенья. Мне пора, мама волнуется. Она ушла, оставив его одного у подоконника с пустым стаканом и чувством лёгкой, приятной дезориентации. Мир не рухнул от того, что он подошёл к ней. Наоборот, в нём появились новые, яркие краски.
Дома, лёжа в кровати, он анализировал прошедший день. Две важные вещи. Первая: он может влиять на «мелочи» настоящего, и это приносит немедленные, осязаемые плоды — улыбку отца, смех с другом, приглашение на каток. Это давало силы для долгой игры. Вторая, и более тревожная: он начал привлекать внимание. Учительница, Катя, даже эти старшеклассники — они заметили перемену в нём. Он не мог оставаться «маленьким старичком» слишком долго, не вызывая подозрений. Нужна была легенда. Устойчивая, правдоподобная история, которая объясняла бы его знания и необычную для его возраста серьёзность.
И тут его осенило. Виктор Павлович. Бывший инженер, отстранённый от больших проектов, но сохранивший знания и, что важно, связи. Он видел в Саше необычные способности. Что, если сделать его своим «протеже»? Легализовать часть знаний через него? Сказать, что он занимается с ним дополнительно, по вузовским учебникам? Это могло сработать. А кружок... кружок мог стать не просто хобби, а первой ячейкой. Местом, где они будут не просто ракеты клеить, а пытаться понять, что будет дальше. Готовиться к этому «дальше».
С этой мыслью он уснул более спокойно, чем обычно. На столе, прикрытая учебником, лежала открытка, которую он незаметно прихватил в буфете. На ней была надпись: «С Новым 1988 годом!». 1988-й. Год, который в его памяти был отмечен началом конца. Год, когда всё должно было начать катиться под откос. Но теперь это был год, в котором у него был план. И даже свидание на катке.
