Автор Федя Заокский
Так случилось, что года за два до школы жил я в славном городе Ленинграде, как он тогда назывался.
Помню просторную коммуналку в самом сердце северной столицы, переделанную из бывшей гимназии. Потолки под четыре метра, с лепниной, метровые стены с дорическими колоннами, широкие коридоры, огромная кухня с видом на золотой купол Исаакия. И шикарная парадная, и мемориальная доска на стене дома, гласящая о том, что там в своё время проживал Достоевский.
А вот соседей было совсем немного.
В одной комнате поселилась интересная семья: еврей дядя Изя с женой-цыганкой тетей Таней и двумя детьми, Ленкой и Юркой. Другую занимала молодая пара Марина и Николай, а в третьей влачила свои дни весьма странная пожилая особа.
Я уже забыл настоящее имя этой соседки, а называли её почему-то Графиней. Говорят, что её мать была прислугой у дворян, сбежавших в бурные революционные годы за рубеж. В то время самой Графине было, наверное, лет семнадцать, а теперь уж под восемьдесят.
Маленькая, худенькая, в бесформенной серой одежде, она бесшумно шмыгала из кухни в комнату, из комнаты - в ванную.
Я, конечно, по малости лет не понимал, что такое коммуналка и ходил в гости ко всем подряд, кроме Графини. Та постоянно держала свою комнату на замке и никого туда не пускала. Это меня ужасно интриговало, я чувствовал, что здесь скрывается страшная тайна и тщетно пытался разгадать её. Бабушка строго-настрого запрещала мне интересоваться этой чужой комнатой.
Дядя Изя, золотой души человек, широко открывал передо мной двери, да и тетя Таня встречала как родного. Их дети были старше меня, и "не водились" с пятилетним малышом, а вот родители развлекали, как могли.
Марина с Колей тоже, бывало, оставались со мной, когда нужно, и в общем, все мы очень любили друг друга. По крайней мере, так мне тогда казалось.
Только одна Графиня шарахалась от меня, приставучего пацана, и быстро убегала в свою норку, куда никому не было хода. Родных и друзей у неё, вероятно, не было. Ходила она всегда в стоптанной обуви, в заплатанной одежде, непричесанная. До сих пор помню её старенькую черную юбку, застиранную до дыр.
Так катились дни за днями, незаметно пролетели и год, и два.
Однажды все вдруг поняли, что Графини больше нет. Не шныряла она по квартире бестелесным призраком, не кипятила закопчённый чайник на плите, не пользовалась ванной и туалетом, да вроде и в магазин не выходила.
Дядя Изя куда-то позвонил, и к нам в квартиру пришли люди в белых халатах, а потом и милиция.
Вызвали дворника дядю Гришу, который взломал дверь в комнату Графини.
И, хотя бабушка всеми силами старалась удержать меня, я успел увидеть, вывернувшись из-под руки...
Перед нами открылась удивительная картина. В большой комнате повсюду стояли роскошные напольные вазы, в старинном буфете искрился синий хрусталь, на столе белели мраморные статуэтки, серебряные канделябры, диковинные золотые чаши, на стенах висели тёмные иконы в тяжёлых золотых окладах. Глазам стало больно от этого великолепия. Такое я видел, пожалуй, только в Эрмитаже, куда водила меня бабушка, дабы с младых ногтей приучить к прекрасному. Кое-что я уже соображал.
А рядом с диваном, покрытым бедной рогожкой, лежала она, хранительница всего этого богатства.
Потом уже рассказали, что наша Графиня, на пороге 80-х, всё ещё надеялась на возвращение бывших хозяев, а скорее всего, их потомков. Ничего не продавала, жила бедно и чуть ли не впроголодь. Вот такая ненормальная преданность.