В землянке пахло машинным маслом, сыростью и едва уловимой гарью — то ли от потухшего огарка, то ли от перегретого корпуса радиостанции. За стенами — тишина, обманчивая и тревожная. Радист, младший сержант Алексей Курганов, сидел перед аппаратом, вслушиваясь в шипение эфира. Его пальцы, чуть подрагивающие от холода и напряжения, снова и снова настраивали частоту.
— «Сокол‑один», я «Беркут», приём… — шептал он в микрофон. — «Сокол‑один», ответьте…
Тишина. Только треск помех, будто кто‑то скребётся в запертую дверь.
Он знал: связь пропала ещё вчера. Провода перебиты, ретрансляторы уничтожены, а их отряд оказался в котле. Но Алексей продолжал передавать. Сообщения, которые, казалось, улетали в пустоту.
«Положение тяжёлое. Боеприпасы на исходе. Раненые нуждаются в эвакуации. Ждём указаний. Я „Беркут“, конец связи».
Он повторял это каждые полчаса. Иногда добавлял детали: сколько осталось бойцов, какие позиции удерживают, сколько раненых. Говорил тихо, почти шёпотом, будто боялся, что сам эфир может подслушать.
Рядом дремал наводчик Пётр Синицын — молодой парень с веснушками и вечно растрёпанными волосами. Он приоткрыл глаза, посмотрел на Алексея.
— Всё пытаешься? — спросил без осуждения, скорее с усталой надеждой.
— Пытаюсь, — кивнул Алексей, не отрываясь от наушников. — Вдруг услышат.
— А если нет?
— Тогда я хотя бы попытался.
Синицын не ответил. Перевернулся на бок, закутался в шинель. Но Алексей знал: тот слушает. Слушают все, кто ещё может слышать. Каждый их вздох, каждое слово — это нить, связывающая их с «большой землёй».
Дни сливались в один долгий, серый комок времени. Еда — сухпаёк, растянутый на недели. Вода — талый снег, собранный в котелок. Связь — только эта радиостанция, их последний голос.
Алексей не спал. Он боялся пропустить сигнал. Боялся, что если закроет глаза, то проснётся в мире, где не осталось никого, кто мог бы ответить.
Иногда он вспоминал дом. Маму, которая всегда ставила на стол горячий хлеб. Сестру, смеявшуюся, когда он пытался играть на балалайке. Отца, молча кивавшего, но в глазах — гордость. Он представлял, как вернётся, как скажет: «Я передавал. Я старался».
— «Сокол‑один», я «Беркут». Положение без изменений. Ждём. Приём…
В эфире — тишина. Но он продолжал.
Однажды ночью он услышал что‑то. Не голос, нет. Какой‑то щелчок, едва уловимый, будто кто‑то тронул кнопку на другом конце провода.
Алексей замер. Прижал наушники к ушам.
— «Сокол‑один»? Это вы? Приём!
Тишина. Потом — снова щелчок. И ещё один.
Он начал передавать быстрее, сбивчиво:
— Я «Беркут». Нас осталось шестеро. Раненых трое. Просим помощи. Просим указаний. Приём…
Ответа не было. Но ему показалось, что он почувствовал — там, в темноте, кто‑то есть. Кто‑то слушает.
Он повторил сообщение трижды. Потом откинулся на стену землянки, закрыл глаза. На губах — слабая улыбка.
— Они там, — прошептал он. — Они слышат.
Синицын, не спавший, кивнул. Не сказал ничего. Но в его взгляде было что‑то новое — не надежда даже, а уверенность.
Их спасли через три дня. Прорвали кольцо, вывезли раненых, забрали остатки отряда. Алексей держал радиостанцию, как ребёнка, — бережно, почти нежно.
После войны он долго не мог привыкнуть к тишине. К тому, что не нужно вслушиваться в эфир, не нужно ждать ответа. Он работал на почте, потом — в телеграфе. Но каждую ночь просыпался от одного и того же сна: он передаёт сообщение, а в наушниках — тишина.
Через двадцать лет он получил письмо. Отставной полковник, бывший начальник связи фронта, писал:
«Алексей Иванович, я долго искал вас. Хочу сказать то, что не смог сказать тогда. Ваши сообщения мы получали. Все до единого. Но ответить не могли — линия была разорвана, у нас не было возможности передать вам ни слова. Вы были одни. Но вы не были не услышаны. Спасибо вам».
Алексей прочитал письмо дважды. Потом сел у окна, глядя на улицу, где играли дети, смеялись женщины, шёл обычный мирный день.
Он достал старую радиостанцию — ту самую, что хранил все эти годы. Погладил корпус, как живое существо.
— Ты не зря работала, — сказал он тихо. — Ты не зря.
И в этот момент он наконец почувствовал: всё было не напрасно.
Потому что иногда самое важное — не услышать ответ. А знать, что тебя услышали.
Историю молодой девушки врача, которая работает в деревне, можно прочитать здесь.