Она открывает холодильник тихо. Не потому что кто-то может услышать — а потому что внутри всё ещё действует запрет. Запрет быть заметной. Запрет хотеть. Запрет брать.
Ночью кухня становится единственным местом, где можно быть живой без свидетелей. Ты ешь на ночь, не потому что голодна.
Ты ешь, потому что весь день жила так, будто у тебя нет права на удовольствие, паузу, слабость, поддержку. И ночью тело забирает своё — без разрешения. Я вижу это снова и снова. Женщины, которые держат себя в ежовых рукавицах днём, ночью теряют контроль. И это не про силу воли. Это про внутренний контракт: «Сначала будь хорошей. Потом, может быть, позволю тебе что-то почувствовать». — Я не понимаю, почему именно вечером меня накрывает, — говорит она.
— А когда в последний раз ты позволяла себе что-то просто так? — спрашиваю я.
Она долго молчит. Слишком долго для простого вопроса. Днём она живёт в режиме выживания: работа, обязательства, чужие ожидания, собственный внутренний надзиратель. Она отклады