Следующие три дня слились в один бесконечный марафон.
Допросы, протоколы, очные ставки. Семёнов давал показания — подробно, методично, не щадя ни себя, ни других. Крылов записывал, уточнял, сверял с документами из сейфа.
Картина складывалась страшная.
Тридцать лет. Семь убийств. Сотни обманутых семей. Миллионы украденных рублей. И один человек в центре всего — Валентин Егорович Хромов, глава сельской администрации, хозяин Дубровки.
На четвёртый день Крылов позвонил утром.
— Ордер готов, — сказал он. — На арест Хромова-старшего и Хромова-младшего. Сегодня в шесть вечера — задержание.
— Я хочу быть там.
Пауза.
— Это не по правилам.
— Мне плевать на правила. Этот человек убил моего отца, моего брата, мою мать. Я хочу видеть, как его берут.
Крылов молчал долго. Потом сказал:
— Хорошо. Но держитесь в стороне. Не вмешивайтесь.
— Договорились.
В Дубровку въехали на закате.
Три машины — две с бойцами СОБРа, одна — Крылова. Михаил сидел на заднем сиденье, смотрел в окно.
Посёлок был таким же, как неделю назад. Те же дома, те же улицы, те же лица в окнах. Но что-то изменилось. Воздух стал другим — наэлектризованным, тревожным.
Люди знали. Слухи разнеслись быстрее машин.
— К дому Хромова, — скомандовал Крылов в рацию. — Оцепить периметр.
Машины свернули на окраину. Знакомый забор, знакомые ворота. Кирпичный дом с зелёной крышей.
Только теперь ворота были закрыты. И во дворе — движение. Люди, машины, суета.
— Он знает, — сказал Крылов. — Готовится.
— К чему? К осаде?
— Возможно. Или к бегству.
Машины остановились у ворот. Бойцы высыпали наружу, заняли позиции. Крылов взял мегафон.
— Валентин Егорович Хромов! Следственный комитет Российской Федерации. У нас ордер на ваш арест. Выходите с поднятыми руками.
Тишина. Потом — голос из-за забора, усиленный динамиком:
— Это моя земля! Вы не имеете права!
— Мы имеем все права. У вас пять минут. Потом мы входим.
Снова тишина. Михаил смотрел на дом, на окна. За занавеской мелькнула тень.
— Он не сдастся, — сказал он Крылову. — Такие не сдаются.
— Посмотрим.
Прошла минута. Две. Три.
На четвёртой минуте ворота распахнулись.
Но вышел не Хромов-старший. Вышел Игорь — в расстёгнутом пальто, с безумными глазами. В руке — пистолет.
— Стоять! — заорали бойцы. — Оружие на землю!
Игорь не слышал. Или не хотел слышать. Он шёл вперёд, прямо на машины, и пистолет в его руке поднимался.
— Вы всё разрушили! — кричал он. — Всё, что отец строил тридцать лет! Из-за вас! Из-за этих бумажек!
— Оружие на землю! Последнее предупреждение!
Игорь остановился. Посмотрел на бойцов, на Крылова, на Михаила. Взгляд — стеклянный, пустой.
— Пошли вы все, — сказал он тихо.
И поднял пистолет к виску.
Выстрел.
Михаил зажмурился. Когда открыл глаза — Игорь лежал на земле, неподвижный. Вокруг головы расплывалось тёмное пятно.
— Чёрт, — выдохнул Крылов. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Бойцы ринулись к воротам. Кто-то склонился над телом, проверил пульс. Покачал головой.
Михаил стоял, не в силах пошевелиться. Смотрел на мёртвого Игоря — на человека, который угрожал убить его племянника, который приказал застрелить Сергея.
Ничего не чувствовал. Пустота.
— В дом! — скомандовал Крылов. — Найти старшего!
Бойцы ворвались во двор, рассыпались по территории. Крики, топот, грохот выбитых дверей.
Михаил пошёл следом. Медленно, как во сне.
Дом был большой, богатый. Мраморные полы, хрустальные люстры, картины на стенах. Всё — купленное на кровавые деньги.
Хромова-старшего нашли в подвале. Том самом, где держали Тамару.
Он сидел в углу, на полу, обхватив колени руками. Маленький, жалкий, совсем не похожий на того властного хозяина, которым был ещё неделю назад.
— Валентин Егорович Хромов, — Крылов шагнул к нему, — вы арестованы по обвинению в организации убийств, мошенничестве и хищении государственного имущества в особо крупном размере.
Хромов поднял голову. Глаза — пустые, потухшие.
— Игорь? — спросил он хрипло. — Где Игорь?
— Ваш сын мёртв. Застрелился.
Что-то дрогнуло в лице Хромова. Рот открылся, закрылся. Потом он засмеялся — тихо, страшно.
— Мёртв, — повторил он. — Игорь мёртв. А я — жив. Вот ведь ирония.
— Встать. Руки за спину.
Хромов подчинился. Двигался медленно, как сломанная кукла. Бойцы надели на него наручники, повели к выходу.
У дверей он остановился. Посмотрел на Михаила.
— Гущин, — сказал он. — Младший. Ты всё-таки вернулся.
— Вернулся.
— И что? Доволен? Отомстил за папочку?
Михаил подошёл ближе. Посмотрел в глаза человеку, который разрушил его семью.
— Нет, — сказал он. — Не доволен. Мой отец мёртв. Мой брат мёртв. Моя мать — тоже. Никакая месть их не вернёт.
— Тогда зачем?
— Чтобы ты больше никого не убил. Чтобы люди узнали правду. Чтобы такие, как ты, не чувствовали себя безнаказанными.
Хромов усмехнулся.
— Благородно. — Он сплюнул на пол. — Думаешь, что-то изменится? На моё место придёт другой. Такой же. Или хуже. Так было всегда, так будет всегда.
— Может быть. Но ты — сядешь. Надолго. И будешь гнить в камере, вспоминая всё, что сделал.
Хромова вывели. Михаил остался в пустом доме.
Стоял, смотрел на хрустальную люстру, на картины, на мраморные полы. Империя, построенная на крови. Теперь — рухнувшая.
Он вышел на крыльцо.
Во дворе суетились люди — бойцы, следователи, криминалисты. Тело Игоря накрыли брезентом, увезли. Хромова посадили в машину, повезли в изолятор.
Крылов подошёл к Михаилу.
— Как вы?
— Не знаю. — Он потёр лицо. — Странно. Думал, буду радоваться. А вместо этого — пустота.
— Это нормально. Месть не приносит удовлетворения. Только усталость.
— Это была не месть. Это была справедливость.
— Есть разница?
Михаил задумался.
— Да, — сказал он наконец. — Месть — для себя. Справедливость — для всех.
Крылов кивнул.
— Едемте. Здесь больше нечего делать.
Они сели в машину. Выехали из двора, мимо толпы зевак, мимо полицейского оцепления.
Дубровка осталась позади. Серая, притихшая, ошеломлённая.
В Воронеже их ждали Денис и Тамара.
Денис бросился к Михаилу, обнял — крепко, молча. Потом отстранился, посмотрел в глаза.
— Я слышал. По радио. Игорь застрелился?
— Да.
— А старший?
— Арестован. Сейчас в изоляторе.
Денис выдохнул. Плечи опустились, словно с них сняли тяжёлый груз.
— Всё, — сказал он. — Всё кончилось.
— Почти. Впереди суд. Долгий, тяжёлый. Нам придётся давать показания, отвечать на вопросы адвокатов.
— Я готов.
Тамара сидела в углу, молчала. Лицо — спокойное, отрешённое.
— Тамара Ильинична, — Михаил подошёл к ней. — Как вы?
— Странно, — сказала она тихо. — Тридцать лет боялась этого человека. А теперь — ничего. Как будто всё было не со мной.
— Вы свободны. Теперь — по-настоящему свободны.
— Свободна. — Она подняла глаза. — И что мне делать с этой свободой? Мне пятьдесят пять лет. Ни профессии, ни денег, ни дома. Куда мне идти?
— Разберёмся. Вместе.
Она слабо улыбнулась.
— Вы добрый человек, Михаил Андреевич. Ваш отец был бы вами горд.
Вечером позвонила Алиса.
— Пап! Я видела новости! Ты в порядке?
— В порядке. Всё закончилось.
— Правда? Этого Хромова арестовали?
— Да. Завтра начнутся следственные действия. Потом — суд.
— А ты? Когда вернёшься?
Михаил помолчал. Посмотрел на Дениса, на Тамару.
— Не знаю, дочь. Здесь ещё много дел. Но скоро. Обещаю.
— Я скучаю.
— Я тоже.
Он отключился. Сел у окна, посмотрел на ночной город.
Огни, машины, люди. Обычная жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что. Где-то там, в Дубровке, люди ложатся спать — в первый раз за тридцать лет без страха. Где-то в изоляторе сидит Хромов, глядя в стену и понимая, что всё кончено. Где-то в морге лежит Игорь, который предпочёл смерть расплате.
А Михаил — здесь. Живой. Уставший. Опустошённый.
Но — победивший.
Он закрыл глаза. Впервые за много дней — заснул спокойно.