Суд начался через три месяца — в феврале, когда Воронеж утопал в сугробах, а небо висело низко, серое и тяжёлое.
Михаил сидел в зале, в третьем ряду. Рядом — Денис, осунувшийся, повзрослевший за эти месяцы. Позади — Валентина Карпова, Тамара, ещё десяток людей из Дубровки. Те, кто решился выступить против Хромова. Те, кто тридцать лет молчал — и наконец заговорил.
Зал был полон. Журналисты, операторы, любопытные. Дело Хромова стало громким — статья Седовой разошлась по всей стране, её перепечатали десятки изданий. «Гнилые корни» — так и назвали, как она придумала.
Хромова ввели под конвоем. Михаил смотрел на него — и не узнавал. За три месяца в изоляторе он превратился в старика: ссутулился, поседел, лицо обвисло. Глаза — пустые, потухшие.
Судья — женщина лет пятидесяти, с жёстким лицом и холодным взглядом — открыла заседание.
— Слушается дело по обвинению Хромова Валентина Егоровича в совершении преступлений, предусмотренных статьями сто пять, сто пятьдесят девять и другими статьями Уголовного кодекса Российской Федерации...
Михаил слушал, но слова проходили мимо. Он смотрел на Хромова — на человека, который тридцать лет держал в страхе целый район. Который убивал, воровал, ломал судьбы. И который теперь сидел на скамье подсудимых, маленький и жалкий.
Процесс тянулся неделю.
Первым выступил Семёнов. Его привели из соседнего изолятора — он тоже был под арестом, по тем же статьям. Но пошёл на сделку со следствием, согласился давать показания в обмен на смягчение приговора.
Он говорил долго — монотонно, без эмоций. Рассказывал про убийство Андрея Гущина, про журналиста, про фермера Потапова. Про схему с дигоксином, про Наталью, про всё.
Хромов сидел неподвижно, смотрел в пол. Ни разу не поднял глаз на бывшего подельника.
Потом выступила Тамара. Её голос дрожал, но она держалась. Рассказала про тридцать лет в браке с Хромовым. Про побои, унижения, страх. Про ребёнка, которого потеряла. Про всё, что видела и слышала.
Когда она закончила, в зале стояла тишина. Даже журналисты перестали щёлкать фотоаппаратами.
Валентина Карпова рассказала про отца — как его запугали, сломали, довели до инсульта. Другие свидетели — про украденные паи, про угрозы, про жизнь в страхе.
Михаил выступал последним.
Он встал за трибуну, посмотрел на Хромова. Тот наконец поднял глаза — и в них не было ничего. Пустота.
— Мой отец, Андрей Петрович Гущин, погиб двадцать четвёртого марта тысяча девятьсот девяносто четвёртого года, — начал Михаил. — Ему было сорок пять лет. Он был бригадиром совхоза, честным человеком, хорошим мужем и отцом. Его убили, потому что он хотел правды.
Голос был ровным, спокойным. Он готовился к этому моменту три месяца.
— Моя мать, Зинаида Павловна Гущина, умерла в ноябре прошлого года. Ей было семьдесят четыре. Её отравили — медленно, в течение месяца. Потому что боялись, что она заговорит.
Он сделал паузу.
— Мой брат, Сергей Андреевич Гущин, погиб в ноябре прошлого года. Ему было сорок восемь. Его застрелили, потому что он нашёл доказательства.
Михаил посмотрел на Хромова.
— Три человека из моей семьи мертвы. Из-за вас. Из-за вашей жадности, вашей жестокости, вашего равнодушия к чужим жизням. Вы тридцать лет чувствовали себя хозяином — распоряжались землёй, деньгами, судьбами людей. Думали, что так будет всегда.
Он выпрямился.
— Вы ошиблись.
Тишина в зале была такой плотной, что, казалось, можно потрогать.
Хромов смотрел на него. И впервые за всё время — что-то шевельнулось в его глазах. Не раскаяние. Не страх. Ненависть.
— Ты ничего не понимаешь, — прохрипел он. — Я строил. Создавал. Поднимал район из грязи. А вы — разрушили. Всё разрушили.
— Вы строили на крови, — ответил Михаил. — На костях тех, кого убили и ограбили. Это не созидание. Это преступление.
Судья постучала молотком.
— Подсудимый, вам слово не давали. Свидетель, продолжайте.
Но Михаилу нечего было добавить. Он сказал всё, что хотел.
— У меня всё, — произнёс он и вернулся на место.
Приговор зачитывали на следующий день.
Зал снова был полон. Журналисты, камеры, микрофоны. Михаил сидел на том же месте, сжав руки на коленях.
Судья говорила долго — перечисляла статьи, обстоятельства, доказательства. Михаил слушал вполуха. Ждал главного.
— ...признать виновным по всем пунктам обвинения... — голос судьи был ровным, официальным. — ...назначить наказание в виде лишения свободы сроком на двадцать два года с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.
Двадцать два года. Хромову шестьдесят семь. Он умрёт в тюрьме.
Михаил выдохнул. Рядом Денис сжал его руку — крепко, молча.
Хромова увели. Он не оглянулся, не сказал ни слова. Просто ушёл — сгорбленный, сломленный, мёртвый при жизни.
После заседания к Михаилу подошла Седова.
— Поздравляю, — сказала она. — Справедливость восторжествовала.
— Это вы сделали, — ответил он. — Ваша статья запустила лавину.
— Я только написала. Вы — действовали. — Она улыбнулась. — Что теперь?
— Не знаю. Домой, наверное. В Москву.
— А Дубровка?
Михаил помолчал. Посмотрел в окно, на заснеженный город.
— Дубровка справится. Теперь — справится.
Через неделю вынесли приговор Семёнову. Пятнадцать лет — с учётом сотрудничества со следствием. Он принял его молча, без эмоций.
Ещё через две недели арестовали Наталью.
Михаил узнал об этом от Крылова. Позвонил вечером, когда уже собирал вещи в Воронеже.
— Её взяли в райцентре, — сказал следователь. — Пыталась уехать к родственникам в Саратов. Не успела.
— Какие обвинения?
— Соучастие в убийстве Зинаиды Гущиной. Пособничество в убийстве Сергея Гущина. — Крылов помолчал. — Она во всём призналась. Сразу, без давления. Сказала — устала бегать.
— Сколько ей дадут?
— Лет десять-двенадцать, скорее всего. Может, меньше, если будет сотрудничать.
Михаил положил трубку. Посмотрел на Дениса — тот сидел у окна, смотрел на улицу.
— Слышал?
— Слышал. — Голос глухой, бесцветный. — Мать арестовали.
— Да.
Тишина. Денис не двигался, не поворачивался.
— Я должен что-то чувствовать, — сказал он наконец. — Злость, жалость, что-то. А внутри — пусто. Как будто она умерла давно. Ещё тогда, когда предала отца.
— Это нормально.
— Нормально? — Он обернулся. Глаза сухие, жёсткие. — Моя мать отравила бабушку. Сдала отца убийцам. И я должен считать это нормальным?
— Я не это имел в виду. — Михаил подошёл, сел рядом. — Нормально — не чувствовать. Иногда боль настолько сильная, что организм её блокирует. Чтобы выжить.
Денис молчал. Смотрел в окно, на падающий снег.
— Что мне делать, дядя Миша? — спросил он тихо. — Куда идти? В Дубровку возвращаться не хочу. Там все будут смотреть, шептаться. «Это сын той предательницы. Внук той соучастницы».
— Поехали со мной.
— Куда?
— В Москву. — Михаил положил руку ему на плечо. — У меня компания, работа найдётся. Поживёшь пока у меня, осмотришься. А там — видно будет.
Денис повернулся к нему.
— Вы серьёзно?
— Серьёзно. Твой отец просил меня позаботиться о тебе. Я обещал.
Парень молчал долго. Потом кивнул.
— Хорошо. Поеду.
Перед отъездом Михаил заехал в Дубровку.
Один, без Дениса. Тот остался в Воронеже — собирать вещи, прощаться с Тамарой, которая решила остаться в городе и начать новую жизнь.
Дубровка встретила его тишиной. Февральский день, морозный, солнечный. Снег скрипел под ногами, дым поднимался из труб.
Он прошёл по знакомым улицам — мимо сельпо, мимо клуба, через площадь. Люди смотрели, узнавали. Кто-то кивал, кто-то отворачивался. Но никто не подходил.
Дом матери стоял пустой, заколоченный. После всех событий его опечатали как вещдок. Потом, наверное, продадут на торгах. Или снесут.
Михаил постоял у калитки. Посмотрел на резные наличники, которые вырезал отец. На яблони во дворе, голые, засыпанные снегом. На крышу сарая, где они с Сергеем нашли записи.
Здесь прошло его детство. Здесь он был счастлив — когда-то, давно. До того, как всё рухнуло.
Потом он пошёл на кладбище.
Могила отца — старая, заросшая. Крест покосился, надпись почти стёрлась. Рядом — свежий холмик с временным крестом. Сергей. Похоронили месяц назад, когда тело наконец отдали.
И ещё одна могила — мать. Михаил сам оплатил похороны, сам выбрал место. Рядом с мужем, которого она предала. Рядом с сыном, которого помогла убить.
Он стоял перед тремя могилами. Отец, мать, брат. Вся его семья — здесь, в мёрзлой земле.
— Простите, — сказал он тихо. — Я сделал всё, что мог.
Ветер шевельнул ветки берёзы над головой. Снег посыпался с них, заискрился на солнце.
Михаил постоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл прочь.
У ворот кладбища его ждал человек. Старик в тулупе, с палкой. Фёдор Лунин.
— Гущин, — сказал он хрипло. — Подожди.
Михаил остановился.
— Чего тебе?
— Хотел сказать... — Лунин замялся, опустил глаза. — Спасибо. За то, что довёл до конца. Я тридцать лет молчал, боялся. А ты — не побоялся.
— Ты тоже дал показания. В конце концов.
— Дал. Когда уже некуда было деваться. — Старик покачал головой. — Это не храбрость. Это трусость наоборот. Испугался, что посадят за соучастие.
— Неважно. Главное — правда вышла наружу.
— Да. — Лунин поднял глаза. — Твой отец был бы горд. Он всегда говорил — правда всё равно победит. Я не верил. А он — верил.
Михаил кивнул.
— Прощай, Фёдор Иванович.
— Прощай, Гущин. Удачи тебе.
Михаил пошёл к машине. Сел, завёл мотор.
В зеркале заднего вида — Дубровка. Дома, улицы, люди. Посёлок, где он родился и вырос. Посёлок, который чуть не убил его.
Он выехал на трассу. Нажал на газ.
Впереди — Москва. Дочь. Новая жизнь.
Позади — могилы, воспоминания, боль.
Между ними — он сам. Живой. Уставший. Но — свободный.