— Убери это убожество, Лена! Ты бы ещё лапти надела, честное слово. Сними сейчас же, ты меня перед людьми позоришь! — Виктор брезгливо дёрнул плечом, глядя на её любимое платье в мелкий василёк. — Мы не на сеновале, мы принимаем элиту города. Усвой ты наконец: статус — это не то, что ты ешь, а то, как на тебя смотрят.
Лена молча разгладила складку на подоле. Руки у неё дрогнули, но она тут же сжала их в кулаки, пряча предательскую слабость. Двадцать пять лет брака. Четверть века она слушала, как он старательно вытравливает из неё «деревню», словно это была какая-то заразная болезнь, вроде чесотки. Виктор стоял перед зеркалом в прихожей, поправляя галстук-бабочку, который душил его тройной подбородок, и казался себе невероятно важным. На деле же он выглядел как надутый индюк, которого вот-вот хватит удар от собственной значимости.
— Витя, так оно ж жмёт, платье это твоё бежевое, — попыталась возразить Лена, кивнув на вешалку, где висел дизайнерский наряд. — Я в нём как гусеница в корсете. Ни вздохнуть, ни...
— А ты не дыши! — рявкнул он, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Просто улыбайся и молчи. Я заказал кейтеринг из «Бристоля». Никаких твоих этих... пирогов с капустой, чтоб духу их не было! Стыдоба. Люди придут говорить о высоком, о бизнесе, а тут ты со своими соленьями. Всё убрала?
— Убрала, убрала, — буркнула Лена, отводя глаза.
Врала, конечно. Как можно было выбросить то, что с любовью растила всё лето? Банки с хрустящими огурчиками, помидорами в собственном соку, грибочками, собранными в лесу за дачей, она надёжно припрятала в недрах кухонного шкафа, задвинув подальше за коробки с новомодными соковыжималками, которыми Виктор никогда не пользовался. Ну жалко же. Труд ведь. А для Виктора труд — это когда он пальцем по экрану смартфона водит, выбирая, какой бы ещё кредит взять на очередную «статусную» безделушку.
Сегодняшний вечер должен был стать его триумфом. Пятьдесят пять лет. Юбилей. Он пригласил своего начальника, Эдуарда Петровича, владельца сети автосалонов, и ещё пару «нужных» людей с жёнами. Виктор лез из кожи вон, чтобы показать: он свой, он из их круга. Квартиру они недавно обставили в стиле «минимализм» — холодно, пусто, одни углы, зато, как сказал дизайнер, «воздушно». Лена в этом «воздухе» чувствовала себя как в операционной. Ни салфеточки, ни цветка живого — Виктор всё выбросил, обозвав мещанством.
Переодевшись в тесное бежевое платье, Лена вышла в гостиную. Она чувствовала себя голой. Ткань обтягивала то, что в её возрасте принято деликатно драпировать, а туфли на шпильке, которые выбрал муж, впивались в косточки так, что хотелось выть.
— Ну вот, можешь же выглядеть человеком, — процедил Виктор, не глядя на неё. Он нервно переставлял бокалы на столе. Стекло тонкое, богемское, страшно дышать на него. — Запомни: когда придут гости, ты просто киваешь. Если спросят про театр — говоришь, что любишь современное искусство. Поняла? Не вздумай ляпнуть про свои грядки или как ты поросят кормила.
Звонок в дверь прозвучал как приговор. Виктор моментально натянул на лицо резиновую улыбку, одёрнул пиджак и поплыл открывать. Лена осталась стоять посреди пустой комнаты, чувствуя себя лишней мебелью.
Гости вошли шумно, пахнущие дорогими духами и самоуверенностью. Эдуард Петрович, грузный мужчина с хитрыми глазами, сразу окинул взглядом квартиру.
— Ну, Витёк, ну даёшь! Стильно, модно, молодёжно, — хохотнул он, похлопав хозяина по плечу так, что тот чуть не сложился пополам. — А это супруга? Елена, кажется?
Лена улыбнулась той самой, деревянной улыбкой, которую репетировала.
— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста.
Жены гостей — две дамы неопределённого возраста с одинаково гладкими лбами и пухлыми губами — скользнули по Лене равнодушными взглядами, оценив её платье (явно поняли, что не по размеру и не по фасону), и тут же потеряли к ней интерес, устремившись к окну обсуждать вид на парковку.
Началось то, что Виктор называл «светским раутом». Гости расселись. На столе, вместо нормальной еды, стояли огромные тарелки с крошечными кучками чего-то непонятного. Кейтеринг, будь он неладен.
— Это дефлопе из семян кациуса с крутоном, — важно объявил Виктор, указывая на то, что выглядело как сухарик с плевком зелёной жижи. — Лучший шеф-повар города готовил. Специальный заказ.
Мужчины переглянулись. Эдуард Петрович подцепил вилкой «дефлопе», покрутил перед носом, понюхал и с сомнением отправил в рот. Жевал он долго, задумчиво.
— Интересно... — протянул он. — Текстура... неожиданная.
Виктор сиял. Он разливал коньяк, этикетка которого гласила, что напиток произведён во французской провинции чуть ли не во времена Наполеона. Лена знала, что бутылки эти Виктор купил у знакомого кладовщика «по великому блату» за полцены. Ей стало тревожно.
— Ну, за именинника! — провозгласил один из гостей.
Выпили. Повисла тишина. Эдуард Петрович странно крякнул, потянулся к графину с водой и жадно отпил. Лицо его слегка позеленело.
— Крепкий... — выдавил он, вытирая выступившую на лбу испарину. — С характером напиток.
Дальше всё пошло наперекосяк. «Элитные» закуски таяли, но сытости не прибавляли. Гости клевали микроскопические канапе с вяленой уткой, которая на вкус напоминала старую подошву, и вежливо улыбались, но глаза у мужиков были голодные, тоскливые. Разговор не клеился. Обсудили курс доллара, новую модель «Мерседеса», погоду на Мальдивах. Скука была такой плотной, что её можно было резать ножом. Виктор нервничал, бегал на кухню, звонил курьеру, который должен был подвезти горячее — стейки из мраморной говядины.
И тут случилось страшное.
Виктор вернулся из кухни бледный, как полотно. Руки тряслись. Он подошёл к Лене и прошипел ей на ухо, брызгая слюной:
— Курьер... авария... всё пропало. Горячего не будет. Они перепутали заказ, привезли веганские котлеты из чечевицы, да и те холодные! Лена, что делать?! Эдуард Петрович сейчас уйдёт, он жрать хочет, я вижу!
Лена посмотрела на мужа. В его глазах плескался животный ужас. Вся его спесь слетела, как шелуха. Сейчас он был не «элитой», а маленьким испуганным мальчиком, который нагадил в штаны и боится, что мама накажет.
— Ну что, аристократ, доигрался? — тихо спросила она, и в голосе её не было злорадства, только усталость. — Кормить людей чечевицей будешь?
— Лена, спасай! — Виктор чуть не плакал. — Придумай что-нибудь! Ты же... ты же умеешь! Сделай что-то, ну! Я тебе... я тебе новые сапоги куплю!
Она усмехнулась. Сапоги. Опять он всё меряет вещами. Она встала, расправила плечи. Тесное платье вдруг перестало мешать — она его просто перестала замечать. Внутри неё поднялась та самая, деревенская, здоровая злость. Не на мужа даже, а на ситуацию. Голодом гостей морить — это грех. В её доме никто голодным не уходил.
— Сиди здесь, развлекай разговорами о высоком. И не суйся ко мне, — отрезала она и решительно направилась на кухню.
Там царил хаос из пластиковых коробочек с «высокой кухней». Лена сгребла весь этот мусор в сторону. Открыла заветный шкафчик. Слава богу, банки на месте. Трёхлитровая банка с маринованными помидорами, крепенькие огурчики с зонтиками укропа, грузди в сметане. В морозилке, запрятанный за льдом для виски, лежал кусок домашнего сала с прослойкой, который передала сестра. И, конечно, картошка. Обычная, земная картошка, которую Виктор запретил покупать, потому что «от крахмала толстеют».
Лена работала быстро, движения были отточенными годами. Сбросила ненавистные туфли, осталась босиком. Плита зашипела, принимая сковороду. Сало нарезала тонкими, почти прозрачными ломтиками, оно было розовым, нежным, тающим. Картошку — кругляшами, да на шкварках, с лучком, до золотистой корочки.
Запах пошёл такой, что даже вытяжка не справлялась. Это был запах не ресторана, а дома. Запах уюта, тепла и настоящей жизни.
Виктор заглянул на кухню, потянул носом воздух.
— Ты что творишь? Воняет же... жареным! — начал было он, но осёкся, увидев взгляд жены. Лена стояла с чугунной сковородкой в руке, румяная от жара плиты, с выбившейся прядью волос.
— Брысь отсюда, — спокойно сказала она. — И тащи водку. Нормальную. Ту, что ты в гараж отнёс, «для работяг».
— Ты с ума сошла? Эдуард Петрович пьёт только коньяк!
— Твой Эдуард Петрович сейчас этот твой палёный коньяк обратно вернёт прямо на скатерть. Неси, говорю!
Через двадцать минут Лена выплыла к гостям. Не вышла, а именно выплыла, неся перед собой огромный поднос. В центре дымилась гора жареной картошки, посыпанная свежим укропом (вырастила на подоконнике, прятала за шторой). Вокруг, как солдаты гвардии, стояли миски с соленьями: огурцы пупырчатые, помидоры, лопающиеся от сока, квашеная капуста с клюквой, политая пахучим маслом. И сало. И чёрный хлеб, натёртый чесноком.
Эдуард Петрович раздул ноздри, глаза его маслились.
— Это... это что такое? — прошептал он, глядя на картошку, как на святыню.
— Это, Эдуард Петрович, картошка по-деревенски, — громко и чётко сказала Лена, ставя поднос на стол, прямо поверх модных квадратных тарелок. — Угощайтесь, пока горячая. А то смотрю, загрустили вы совсем с этими дефлопами.
Она подмигнула начальнику мужа. Тот на секунду опешил, а потом расплылся в широченной, искренней улыбке.
— Леночка... Да ты ж волшебница! — гаркнул он, хватая вилку. — Витёк, ты чего молчал, что у тебя жена — золото?!
И начался пир. Забыты были этикет и «статус». Дамы с надутыми губами с таким аппетитом хрустели огурцами, что за ушами трещало. Мужики наворачивали картошку, макали хлеб в жир со сковородки, крякали от удовольствия, опрокидывая ледяную водку, которую Виктор дрожащими руками разлил по стопкам.
— Вот это вещь! — приговаривал Эдуард Петрович, закусывая груздем. — Вот это я понимаю! А то придешь в ресторан — тарелка огромная, а еды — кот наплакал. Души нет! А тут... душа!
Лена сидела во главе стола. Она так и не надела туфли, сидела босиком под столом, и ей было хорошо. Она шутила, рассказывала байки про свою деревню, про то, как соседский козёл Борька съел председательскую грамоту. Гости хохотали до слёз. Виктор сидел бледный, пытаясь вставить слово про котировки акций, но его никто не слушал. Он был лишним на этом празднике жизни.
— Слушай, Вить, — вдруг сказал Эдуард Петрович, размякший и добрый. — А чего ты всё время такой... надутый? Поучился бы у жены. Проще надо быть, ближе к народу. Мы же с тобой тоже не графья, я вон вообще с автобазы начинал, гайки крутил. А ты тут... Версаль развёл.
Виктор поперхнулся водкой.
— Ну... я же хотел как лучше... уровень...
— Уровень — это когда человеку хорошо! — отрезал начальник. — Вот у Лены — уровень.
Вечер затянулся за полночь. Уходили гости сытые, пьяные и счастливые. Жены целовали Лену в щёки, спрашивали рецепт засолки огурцов. Эдуард Петрович на прощание так пожал Лене руку, что у неё пальцы хрустнули.
— Спасибо, хозяюшка. Давно так душой не отдыхал. Береги её, Витёк! Такую женщину потеряешь — дураком помрёшь.
Когда дверь за последним гостем закрылась, в квартире стало тихо. Пахло чесноком, укропом и праздником. Виктор выглядел помятым и каким-то сдувшимся. Он смотрел на Лену, но в глазах его было не благодарность, а привычное раздражение, смешанное с уязвлённым самолюбием.
— Ну что, довольна? — буркнул он. — Устроила балаган. «Козёл Борька»... Ты бы ещё частушки спела. Я чуть со стыда не сгорел. Превратила элитный приём в деревенскую попойку.
Лена медленно убирала со стола грязные тарелки. Она остановилась, поставила стопку тарелок на край стола и посмотрела на мужа. Внимательно так посмотрела. И вдруг поняла: а ведь он не изменится. Никогда. Ему не важно, что гости были счастливы. Ему важно, что картинка в его голове разрушилась. Он готов жрать картон, лишь бы он был в красивой обёртке.
— Знаешь что, Витя, — сказала она спокойно, даже буднично. — А пошёл бы ты.
— Что?! — Виктор вытаращил глаза. — Ты как со мной разговариваешь?
— Как заслужил, так и разговариваю. «Балаган», говоришь? Твои друзья этот балаган за обе щёки уплетали, пока ты там пыжился. Если бы не я, ты бы сейчас перед своим Петровичем не с коньяком сидел, а с заявлением об увольнении. Потому что голодный начальник — злой начальник. Это тебе народная мудрость, запиши, а то забудешь.
— Да ты... ты... — Виктор хватал ртом воздух, не находя слов. — Я тебя из грязи вытащил! Я тебе город показал! Ты без меня кто? Ноль!
Лена подошла к нему вплотную. Она была ниже ростом, но сейчас казалось, что она смотрит на него сверху вниз.
— Из грязи, говоришь? Грязь, Витя, она не на руках, она в душе. И отмыть её сложнее, чем чернозём под ногтями. Я терпела твои закидоны двадцать пять лет. Думала, ну такой вот характер, ну хочет казаться лучше, чем есть. А ты просто пустой. Как тот твой крутон — сухарь сухарём, и вкуса никакого.
Она сняла с пальца кольцо. Положила его на тумбочку рядом с ключами от машины.
— Я завтра к матери еду. В деревню. Насовсем.
— Что? — Виктор испуганно заморгал. — Какая деревня? А кто... а как же я? А рубашки гладить? А обед?
— А ты закажи кейтеринг, — усмехнулась Лена. — Из «Бристоля». Пусть тебе дефлопе гладят. Или найди себе такую же «элитную» дуру, которая будет терпеть твои унижения ради того, чтобы посидеть на итальянском диване. А я наелась. Сыта по горло твоим статусом.
Она развернулась и пошла в спальню собирать чемодан. Виктор стоял в коридоре, растерянный, жалкий, в своих дорогих туфлях посреди разбросанных салфеток.
— Лен, ну ты чего... ну перестань, — заныл он в спину. — Ну погорячился я. Ну, хорошая была картошка... Лен!
Но Лена уже не слушала. Она доставала из шкафа свои удобные джинсы, тёплый свитер и думала о том, что завтра утром она выйдет на крыльцо родительского дома, вдохнёт полной грудью воздух, пахнущий не кондиционером и пылью, а прелой листвой и дымком, и наконец-то почувствует себя живой.
А Виктор... Виктор пусть остаётся со своим «дефлопе». Ему с ним, наверное, будет о чём поговорить. Ведь они оба — всего лишь красивая видимость с пустотой внутри. Лена улыбнулась своему отражению в зеркале. Бойкая баба, говорили про неё в деревне. И правда, чего это она раскисла на столько лет? Хватит. Пора и честь знать.