— А ты чек видела? Ну скажи мне, ты чек видела или нет? — голос Ленки в трубке звенел так, что Нине пришлось отодвинуть телефон от уха. — Мужики, они же как дети, Нинок. Думают, если чек в карман джинсов сунули и в стирку кинули, то всё, улика уничтожена. А бумага-то, она всё помнит.
Нина сидела на кухне, сжимая в руке тот самый злополучный клочок бумаги. Он был застиранный, полупрозрачный, почти превратившийся в катышки, но цифры всё ещё угадывались. И сумма была немаленькая. Пятьдесят тысяч. За «материалы». Какие, к лешему, материалы?
— Видела, Лен. Видела, — тихо ответила Нина, проводя пальцем по краям стола. Ей казалось, что этот стол, покрытый старой клеёнкой в цветочек, сейчас единственное, что держит её в реальности. — Только там не написано, какие. Просто «СтройМаркет».
— Вот! — торжествующе выдохнула подруга. — Ремонт он ей делает. Классика, Нина! Сначала они худеют, потом начинают мыться по два раза в день, а потом — бац! — и ипотека на студию где-нибудь в Новой Москве. Ты на него посмотри: живот втянул, глаза блестят, домой приходит — и сразу в ванную, смывать чужой запах. А деньги? Ты говорила, с карточки снял ещё тридцатку на прошлой неделе?
Нина положила трубку на стол и закрыла лицо руками. Ей пятьдесят два года. У неё варикоз на левой ноге, который к вечеру ноет так, что хоть на стену лезь, и седина, которую приходится закрашивать каждые три недели. А Ивану пятьдесят пять. И он действительно изменился.
Это началось в марте. Сначала были задержки на работе. «Отчётный период, Нинуль, сама понимаешь». Потом начались эти таинственные поездки «к ребятам в гараж». Только вот возвращался он оттуда странный. Раньше, бывало, придёт из гаража — от него бензином несёт за версту, руки в мазуте, лицо довольное и чуть хмельное. А сейчас? Приходит трезвый, уставший, как собака, и пахнет... опилками. Свежим деревом и чем-то сладковатым, вроде лака.
— Может, он мебель там делает? — с надеждой прошептала Нина в пустоту кухни.
Но разум, подогретый Ленкиными пророчествами, тут же подкинул ядовитую мысль: конечно, делает. Кровать он ей делает. Царское ложе для молодой любовницы.
Вечером Иван вернулся поздно. Нина сидела в гостиной, делая вид, что смотрит сериал. На самом деле она прислушивалась к звукам в прихожей. Вот щёлкнул замок, вот тяжело упали ключи на тумбочку. Иван вздохнул, стягивая ботинки.
Он вошёл в комнату, и Нина привычно просканировала его взглядом. Похудел. Джинсы, которые ещё зимой сидели плотно, теперь висели мешком. Но самое страшное было не это. Самое страшное — это его руки. Он прятал их. Сразу сунул в карманы домашней кофты, как только поймал её взгляд.
— Ужинать будешь? — спросила она сухо, не поворачивая головы.
— Нет, перекусил... по дороге, — Иван отвёл глаза. — Устал дико. Пойду в душ и спать.
«Перекусил он. С ней, в ресторане, небось», — подумала Нина, и к горлу подкатил ком обиды. Раньше они ужинали всегда вместе. Это был ритуал. Обсудить день, поругать начальство, спланировать выходные. Теперь выходных у них не было.
В субботу утром всё стало только хуже. Апрель в этом году выдался капризный: то солнце жарит так, что почки на сирени лопаются, то дождь зарядит на сутки, превращая дороги в грязное месиво.
Нина проснулась от того, что кровать рядом остыла. Ивана не было. Она накинула халат и тихо вышла в коридор. Дверь в ванную была приоткрыта, шумела вода, но Ивана там не было. Шум воды был для отвода глаз.
Голос мужа доносился с кухни. Он говорил тихо, почти шёпотом, но в утренней тишине каждое слово падало, как камень в колодец. Нина замерла, вжавшись спиной в холодные обои. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— ...Да, я уже выезжаю, — голос Ивана звучал непривычно бодро, с какой-то мальчишеской интонацией, которую Нина не слышала уже лет десять. — Всё готово? Я так волновался, вдруг не успеем... Не терпится это увидеть, честное слово. Встретимся на месте, Катюша. Ага. Давай.
Катюша.
Это имя прозвучало как выстрел. Не Екатерина, не Катя, а ласковое, мягкое «Катюша». Так называют только тех, кого хотят прижать к себе. Нину он давно называл просто «Нин» или, в лучшем случае, «мать», когда обращался к ней при детях.
Иван нажал отбой. Нина метнулась обратно в спальню, нырнула под одеяло и зажмурилась. Через минуту вошёл Иван. Он быстро одевался, стараясь не шуметь. Нина слышала, как звякнула пряжка ремня, как он искал на ощупь ключи от машины.
— Ты спишь? — тихо спросил он.
Нина не ответила. Она боялась, что если откроет рот, то оттуда вырвется не человеческая речь, а дикий, бабий вой. Иван постоял секунду над ней, вздохнул и вышел. Хлопнула входная дверь.
Нина резко села на кровати. Сон как рукой сняло. Внутри всё дрожало от злости и адреналина. Значит, «Катюша». Значит, «не терпится увидеть». Ну что ж, Иван Андреевич. Посмотрим, как ты запоёшь, когда я увижу эту твою Катюшу.
Она знала, куда он поехал. На прошлой неделе она предлагала съездить на дачу — проверить, как там крыша после зимы, проветрить дом. Иван тогда замахал руками: «Ты что, Нин! Там грязища непролазная, дорогу развезло, сядем на пузо, трактор вызывать придётся. Сиди дома». Конечно. Не хотел, чтобы она помешала их воркованию. Дача у них была старая, участок большой, но запущенный — в дальнем углу вообще бурелом. Идеальное место для свиданий, если у тебя нет денег на отель, или если романтика требует «единения с природой».
Нина оделась за пять минут. Схватила ключи от своей «Киа», которую водила редко и с опаской, но сегодня страха перед дорогой не было. Был только холодный гнев.
В голове крутились картины одна другой красочнее. Вот Иван и эта мымра (в воображении Нины Катюша была длинноногой блондинкой с накачанными губами) жарят шашлыки на их мангале. Вот они пьют вино из её любимых бокалов. Вот они... Дальше воображение рисовало такое, от чего хотелось развернуться и въехать в столб.
Подъезжая к их линии, Нина сбавила ход. Сердце ухало где-то в районе желудка. У ворот их участка стояла машина Ивана. А рядом, нагло прижавшись бампером к его «Ниве», стоял ярко-красный, пижонский «Матиз».
— Ну всё, — выдохнула Нина. — Приехали.
Она не стала загонять машину во двор. Бросила её прямо на дороге, перегородив проезд. Выскочила под мелкий, противный дождь, даже не накинув капюшон. Калитка была не заперта.
Голоса донеслись из самого дальнего угла, того самого, где росли старые яблони и вечно скапливался хлам.
— ...Да, вот сюда, поглубже, — командовал голос Ивана. — Осторожно, корни не повреди.
— Иван Андреевич, да вы не волнуйтесь так, это же туя, она живучая, — ответил звонкий девичий голос. — Вы лучше лопату дайте, я сама подправлю.
То, что она увидела, не было ни в одном из её сценариев.
Посреди расчищенной площадки, там, где раньше была гора гнилых досок и крапива в человеческий рост, стояла беседка. Не просто навес из четырёх палок, а настоящая, добротная деревянная беседка. Восьмиугольная, с резными перилами, с высокой крышей, покрытой мягкой черепицей цвета горького шоколада. Дерево было свежим, светлым, покрытым лаком, и даже под серым небом оно словно светилось изнутри теплом.
Вокруг беседки земля была перекопана. Иван, стоя на коленях в грязи, в старой телогрейке, держал какой-то куст. А рядом с ним, орудуя маленькой лопаткой, суетилась девчонка.
Никаких длинных ног и накачанных губ. На «Катюше» был безразмерный зелёный дождевик, резиновые сапоги в цветочек и вязаная шапка, из-под которой выбивались рыжие кудряшки. Ей было от силы лет двадцать пять. Лицо у неё было перемазано землей, но она улыбалась так широко и искренне, что Нина на секунду опешила.
— Вот так, отлично! — Девушка похлопала ладонью по земле вокруг посаженного куста. — А рододендроны мы посадим с той стороны, где тень. Им там будет уютнее. Иван Андреевич, вы представляете, как тут летом будет? Жена ваша выйдет с чашкой чая, сядет... Красота!
— Да уж, Катюша, спасибо тебе. Без тебя я б тут дров наломал... в прямом смысле. Я-то думал, просто яму выкопать и воткнуть, а тут наука целая.
— Ландшафтный дизайн — это вам не картошку сажать! — засмеялась девушка.
Нина вышла из-за куста. Ноги были ватными, в голове шумело. Ветка смородины хлестнула её по плечу, и этот звук заставил Ивана обернуться.
Его улыбка погасла мгновенно. Глаза округлились. Он побледнел, и на фоне серой щетины это выглядело особенно пугающе.
— Нина? — хрипло спросил он, роняя лопату. — Ты... Ты как здесь?
Девушка тоже обернулась, быстро окинула Нину профессиональным взглядом (или просто испуганным?) и встала, отряхивая колени.
— Ой, здрасьте! — звонко сказала она. — А мы тут... это... сюрприз готовим. Ну, то есть готовили.
Нина стояла молча. Вся её злость, вся эта чёрная ревность, которая душила её последние недели, вдруг превратилась в стыд. Жгучий, невыносимый стыд. Она смотрела на беседку. Она узнала балясины — Иван вытачивал такие же для крыльца лет пять назад, но тогда забросил. Она увидела, сколько труда было вложено в каждый стык, в каждую дощечку.
— Сюрприз? — голос Нины дрогнул и сорвался.
Иван шагнул к ней, неловко стягивая грязные перчатки.
— Нин, ну ты чего приехала-то? — в его голосе была не злость, а досада. — Я же к годовщине хотел. Тридцатого числа. Думал, привезу тебя, тут уже всё зелёное будет, цветы...
Он махнул рукой в сторону свежих посадок.
— Это Катя, — Иван кивнул на девушку. — Дочка Петровича, ну, который со мной на заводе работал, помнишь? Она в архитектурном учится, на ландшафтном. Вот, нанял консультанта... Помогает, чтобы красиво было.
Катя закивала так энергично, что шапка сползла ей на глаза.
— Да! Иван Андреевич такой молодец, вы не представляете! Он сам всё строил, я только с растениями помогла и планировкой. Он говорит: «Хочу, чтобы Нина отдыхала, чтобы у неё свой уголок был». Мы спешили, чтобы успеть, пока земля влажная, рододендроны капризные...
Нина шагнула к нему прямо по жидкой грязи и уткнулась лицом в старую телогрейку. Пахло от него не чужими духами, а потом, сыростью и свежей стружкой. Родной, забытый запах.
— Дурак ты, Ваня, — всхлипнула она, вцепившись в мокрую ткань.
— Чего это дурак сразу? — буркнул он, неловко похлопывая её по спине грязной ладонью. — Нормальная же беседка. Крепкая.
Катя, деликатно кашлянув, бочком скользнула к выходу с участка: «Я пойду... рассаду проверю».
Нина подняла голову. Слёзы текли сами собой, смешиваясь с дождём.
— Я думала, у тебя другая. Ленка накрутила... деньги пропадают, телефон прячешь.
— Другая? — Иван вытаращил глаза так искренне, что Нине стало стыдно. — Нин, ты чего? Я с этим брусом чуть грыжу не заработал! А телефон прятал — эскизы согласовывал. Помнишь, ты три года назад журнал листала, вздыхала: «Эх, чай бы сейчас в саду»? Я запомнил.
Нина замерла. Три года носил в себе, копил.
Он потянул её за руку под навес. Внутри густо пахло сосной, дождь уютно барабанил по крыше.
— Тут стол поставим, круглый, — Иван с жаром чертил руками в воздухе. — А по столбам розу пустим. Катька обещала достать. Будешь как королева сидеть.
Нина смотрела не на воображаемую розу, а на него. Уставшего, небритого, с мешками под глазами. Своего.
— Прости меня, Вань. Я идиотка.
— Ладно уж, — он прижал её к себе покрепче, согревая. — Идиотка, не идиотка, а другой жены у меня нет. И не надо.
Он вдруг спохватился, полез в карман за телефоном и ткнул пальцем в экран:
— Слушай, тут ещё гортензию советуют. Белую. Как думаешь?
Нина глянула на экран, потом на мужа. Тугой узел страха в груди наконец развязался.
— Надо, Вань. Обязательно. Только выбирать я сама буду. А то ты опять купишь по цене самолёта.
— Договорились.
Он обнял её за плечи, и они вместе посмотрели на сад. Дождь заканчивался. Сквозь серые тучи робко пробивался луч солнца, заставляя мокрые доски беседки блестеть, как золото. И Нина подумала, что этот апрель, пожалуй, будет самым лучшим в их жизни.