Глава 18. Сын, которого нельзя назвать
Осень в тот год ворвалась в Багдад не золотой гостьей, расточающей ласку, а разбойницей с большой дороги. Вместо благодатной прохлады на Город Мира обрушились ливни, каких не помнили даже седобородые старцы.
Тигр, обычно величавый и спокойный, вздулся, потемнел и теперь ревел, точно раненый лев, жадно подмывая глинистые берега. Небо, казалось, решило оплакать грехи династии Аббасидов: его затянули низкие, брюхатые дождём тучи цвета старого олова.
В Павильоне Ветров, созданном для летней неги, поселился промозглый холод. Сырость проникала под шелка, под кожу, в самую душу, выстужая мысли.
Ариб сидела у бронзовой жаровни, зябко кутаясь в тяжелую кашмирскую шаль. Её руки, те самые прославленные руки, что с легкостью извлекали из уда мелодии, способные заставить плакать камни, теперь лежали на коленях безвольно, словно перебитые крылья птицы.
На инкрустированном столике перед ней остывал ужин: запеченный фазан в гранатовом соусе, ломти дыни, медовая халва. Изысканные яства, достойные стола визиря.
Но пряный запах еды, смешанный с горьковатым духом тлеющих углей, вызывал лишь дурноту, подкатывающую к горлу удушливым комом.
Дверь протяжно скрипнула.
В покои вошла Мария, старая гречанка. Она прихрамывала на левую ногу, к дождю её суставы ныли немилосердно. В узловатых пальцах женщина сжимала чашу, от которой поднимался пар.
— Опять не притронулась, — проворчала старуха, ставя отвар имбиря и мяты на стол с громким стуком. Звук заставил Ариб вздрогнуть, будто от удара хлыстом.
— Смотреть на тебя больно, девочка моя.
— Я не голодна, матушка. Просто устала.
— Не голодна? Устала?
Мария уперла руки в бока. Её темные глаза, видевшие еще блестящий двор Харуна ар-Рашида, сузились, превращаясь в две щели.
— Ты бледна, как полотно, на котором художник забыл написать картину. Глаза ввалились, а под ними залегли тени цвета спелой сливы. Тебя мутит по утрам от запаха мускуса, а грудь набухла, как бутоны перед грозой. Ты думаешь, я выжила из ума? Или думаешь, я забыла, как выглядят женщины, носящие под сердцем новую жизнь?
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском углей и монотонным шумом ливня за резными ставнями.
Ариб прикрыла веки. Она знала.
Она чувствовала, как внутри, в тайной темноте её чрева, разворачивается крошечная вселенная. Она знала это уже месяц, но боялась облечь знание в слова. Словно произнесенное вслух становилось необратимым приговором, подписанным каламом судьбы.
— Тише... — шёпотом сказала певица, испуганно оглядываясь на дверь.
— У стен дворца есть уши, Мария. Даже у этих стен.
— У стен есть уши, а у тебя в чреве ребенок, — безжалостно отрезала гречанка, тяжело опускаясь на кованый сундук.
— От кого?
Ариб опустила голову, разглядывая сложный геометрический узор на ковре, лишь бы не встречаться взглядом с нянькой.
— Ты знаешь от кого.
— От Повелителя правоверных... — выдохнула Мария. В её голосе ужас смешался с жалостью.
— О Господи, помилуй нас... Это не дар, девочка моя. Это петля на шее. Шелковая, но смертельная.
Весть о беременности любимой наложницы разнеслась бы по гарему быстрее чумы, если бы Ариб не была мастером интриг.
Она носила просторные платья, скрывающие талию, ссылалась на осеннюю хандру и мигрень, избегала хаммама, где чужие любопытные глаза могли заметить изменения тела.
Но живот нельзя прятать вечно.
Она знала законы этого жестокого мира лучше, чем суры Корана. Сын рабыни мог стать принцем, только если Халиф признает его, поднимет над головой и даст свое имя. Но сейчас...
Сейчас, когда двор кишел шпионами законной жены Буран и персидской партии, когда политическое равновесие держалось на волоске, ребенок Ариб был не наследником. Он был мишенью.
Если родится мальчик, его убьют.
«Случайно» уронят на мраморный пол, подсыплют яд в сладкое молоко, придушат пуховой подушкой во сне. Или, что еще страшнее, используют как знамя в игре против отца. Мамун, переживший братоубийственную войну, не мог этого допустить.
«Это будет не рождение. Это будет начало новой бойни», — с тоской подумала Ариб, поглаживая пока еще плоский живот.
Спустя три ночи, когда буря над Багдадом достигла пика, дверь Павильона Ветров распахнулась без стука.
На пороге возник Масрур.
Легендарный начальник стражи, главный палач и тень Халифов, он был огромен, как скала. Вода стекала с его плаща ручьями, в комнату ворвался запах мокрой шерсти, озона и холодного металла. Его лицо, черное, как беззвездная ночь, не выражало ничего.
— Собирайся, — бросил он коротко. Голос гиганта рокотал, подобно далекому грому.
— Куда? — Ариб инстинктивно прикрыла живот рукой, защищая нерожденного.
— Халиф знает. Лекари, у которых ты тайно покупала травы от тошноты, продали твою тайну дороже, чем ты думала. Он ждет тебя. В Северной башне.
Ариб почувствовала, как ледяной холод сковал ноги.
Северная башня стояла на отшибе дворцового комплекса, там редко зажигали огни. Туда приводили тех, чья судьба висела на волоске.
Мамун ждал её в круглой каменной комнате, освещенной лишь одной дрожащей свечой. Тени плясали на стенах, превращаясь в чудовищ. Халиф стоял спиной к двери, глядя в узкую бойницу на дождь, заливающий его столицу.
Когда Ариб вошла, он не обернулся. Плечи повелителя полумира были опущены, словно на них давил свод небес.
— Это правда? — спросил он. Голос звучал глухо, будто из-под могильной плиты.
— Да, Повелитель.
Он резко развернулся. В его глазах Ариб увидела не радость мужчины, узнавшего о продолжении рода, а животный ужас правителя, теряющего контроль.
— Ты понимаешь, что наделала? — тихо сказал он, и этот шёпот был страшнее крика.
— Ты принесла в мой дом не радость. Ты принесла искру в пороховой погреб.
— Я принесла жизнь, Мамун! — крикнула она, не в силах больше сдерживаться. — Это твой ребенок! Твоя плоть и кровь!
— Это кровь смуты! Кровь гражданской войны!
Он с силой ударил кулаком по каменной стене, сбив костяшки.
— Клан Буран и её отца только и ждет повода. Если у меня родится сын от тебя персиянки, дочери мятежного визиря, да еще и певицы... Хорасан восстанет. Они скажут, что я сошел с ума и хочу сделать наследником бастарда.
— Ты хочешь новой резни? Ты хочешь, чтобы твоего сына разорвали на части, как моего брата Амина? Я до сих пор вижу его голову на блюде! Ты хочешь такой судьбы нашему ребенку?
Ариб пошатнулась, хватаясь за холодную стену.
Она знала, что он прав. Жестоко, цинично, политически он был прав. В мире абсолютной власти нет места простым человеческим чувствам. Там выживает не тот, кто любит, а тот, кто умеет жертвовать.
— Что ты предлагаешь? — спросила она мертвым, чужим голосом.
— Убить его? Позвать лекаря с щипцами прямо сейчас?
Мамун в два шага преодолел расстояние между ними. Он взял её лицо в свои ладони, и она почувствовала, как сильно дрожат его пальцы. Пальцы человека, владеющего миллионами жизней, но бессильного перед одной.
— Я не могу убить своего ребенка. Я не изверг, Ариб, что бы обо мне ни шептали на базарах. Но я не могу и признать его. Он не должен существовать для мира. Ни в свитках, ни в памяти.
— Тогда, ты хочешь спрятать его? Как стыдную болезнь?
— Я хочу спасти его жизнь! И твою!
Он отошел, налил себе вина в кубок, расплескав красную жидкость по столу. Пятно напоминало кровь.
— Слушай меня и не перебивай. Ты уедешь. Сегодня же. Мы объявим, что ты тяжело больна. Что лекари прописали тебе горный воздух и уединение. Ты отправишься в мой старый охотничий домик в горах Загроса, за перевалом. Там, в глубокой тайне, ты родишь.
— А потом?
— Потом... — Мамун отвел глаза, не в силах вынести её прямого взгляда.
— Потом ребенка заберут. Масрур отвезет его.
— Куда?
— В надежную семью. Купцам или богатым ремесленникам в Басру. У них будет достаток, я позабочусь об этом золотом. Но он никогда не узнает, кто его родители. И ты... ты никогда его больше не увидишь.
Пол ушел из-под ног Ариб. Мир закружился в черном вихре.
— Ты хочешь, чтобы я родила и выбросила его, как щенка? Свою плоть? Отдала чужим людям?!
— Я хочу, чтобы он дышал! — закричал Мамун, и в уголках его глаз блеснули слезы.
— Если он останется здесь, его отравят до того, как он научится говорить «мама». Буран не простит. Визири не простят. Выбирай, женщина: живой сын, которого ты не знаешь, или мертвый принц на твоих окровавленных руках? Выбирай!
Ариб сползла по стене на пол. Она закрыла лицо руками, и из горла вырвался стон, похожий на скулеж раненого зверя. Это был самый страшный выбор, который может сделать мать. Страшнее собственного эшафота.
— Я согласна, — проептала она через силу, чувствуя вкус пепла на губах.
— Но с одним условием.
— Каким?
— Я дам ему имя. И я оставлю ему знак. Чтобы, если судьба будет милостива, я могла узнать его через годы.
***
Месяцы в горах Загроса тянулись, как бесконечная пытка холодом. Охотничий домик, сложенный из грубого камня, был затерян среди вековых кедров и глубоких снегов. Зима выдалась лютой, словно сама природа была против этого рождения.
Только верная Мария, Масрур, который охранял периметр, и пара немых слуг были с ней. Ариб не пела. Её уд лежал в углу, покрытый чехлом и пылью, — немой свидетель её горя.
Она берегла силы.
Будущая мама гладила растущий живот и говорила с ним. Рассказывала нерожденному малышу сказки о героях древности, пела колыбельные без слов, которые он не должен был запомнить разумом, но которые должны были впитаться в его кровь.
Роды начались в ночь бури.
Ветер срывал ставни, выл в печной трубе, как разъяренный джинн, а снег валил стеной, отрезая их от всего мира. Ариб кричала так, что казалось, горы треснут от её боли. Это была мука не только тела, разрываемого новой жизнью, но и души, которую готовили к ампутации.
Под утро, когда буря стихла, оставив мир белым и чистым, раздался плач. Громкий, требовательный, властный.
— Мальчик, — сказала Мария, заворачивая скользкое, красное тельце в теплую овечью шкуру.
— Крепкий, как дубок. Вылитый отец. Те же глаза, тот же упрямый разрез губ.
Ариб протянула дрожащие руки:
— Дай мне его.
Она прижала теплый сверток к груди. Малыш затих, почувствовав биение материнского сердца. Он пах молоком, кровью и вечностью.
— Зейн, — признесла она, касаясь губами его влажного пушка на голове. — Я назову тебя Зейн. «Красота». «Украшение моей жизни».
Она распеленала его крошечную ножку. Достала припрятанную иглу и флакон со смесью индиго и золы.
— Что ты делаешь? Это харам! — испугалась Мария, пытаясь перехватить её руку от нанесения татуировки.
— Отойди! — рыкнула Ариб, и в её глазах сверкнуло что-то дикое, волчье.
— Аллах простит мне этот грех.
На крошечной пятке младенца, там, где никто не догадается искать, она быстрыми, точными движениями наколола маленькую точку. Едва заметную, похожую на родинку. Но она рукотворная. Она никогда не исчезнет.
— Прости меня, сынок, — шептала она, смешивая слезы с чернилами.
— Я даю тебе жизнь дважды. Первый раз родив тебя в муках. Второй раз отдав тебя чужим людям.
Через три дня в комнату вошел Масрур. Он был одет в дорожный плащ, подбитый мехом. Палач, который мог без дрожи снести голову визирю по одному кивку Халифа, сейчас не смел поднять глаз.
Он чувствовал себя вором, крадущим душу.
— Пора, госпожа, — сказал он тихо.
Ариб в последний раз покормила сына. Она чувствовала, как он жадно пьет жизнь из её груди, и каждое глотательное движение отзывалось в ней физической болью.
Она надела ему на шею простой медный амулет — не золотой, чтобы не вызвать подозрений у разбойников, но внутри вшила суру «Трон» из Священного Корна для защиты, переписанную её собственной рукой на тончайшем пергаменте.
Она встала и передала сверток Масруру. Её руки одеревенели и не слушались.
— Масрур, — сказала она, глядя прямо в черные глаза гиганта. — Ты служил моему отцу. Ты служишь Халифу. Теперь послужи мне. Если с его головы упадет хоть волос... если он будет голодать или его обидят... я клянусь могилой Хусейна, я сожгу Багдад дотла. Я найду способ, даже из гарема. И ты знаешь, я это сделаю.
Великан склонил голову:
— Я клянусь своей головой, госпожа. Он будет жить лучше, чем многие эмиры. Я лично отвезу его в Басру, в семью торговца шелком Абу-Касима. Они добрые люди, у них нет детей, они будут молиться на него как на чудо.
Масрур повернулся и вышел в снежную мглу.
Ариб стояла на пороге, не чувствуя холода, в одной сорочке, пока черная точка всадника не исчезла за белым перевалом.
Нить оборвалась.
Она вернулась в пустой, гулкий дом. Взгляд упал на уд. Она схватила драгоценный инструмент, подарок Халифа, размахнулась и со всей силы ударила им о каменный пол. Дерево жалобно треснуло, струны лопнули с визгом. Она била его снова и снова, в исступлении, пока он не превратился в груду щепок.
А потом она села среди этих обломков и завыла.
Это был не женский плач. Это был вой волчицы, у которой охотники забрали волчонка.
***
Кайна вернулась в Багдад, когда зацвели абрикосовые сады.
Она была той же Ариб — ослепительно красивой, величественной, остроумной. Но те, кто знал её хорошо, вздрагивали, заглянув ей в глаза.
В них появилась новая, пугающая глубина. Темная и неподвижная, как вода на дне старого колодца, куда боятся смотреть дети.
Мамун встретил её в своих личных покоях. Он шагнул к ней, хотел обнять, прижать к груди, разделить эту тяжесть, но она мягко, почти незаметно отстранилась. Между ними выросла стена из маленьких детских костей.
— Ребенок? — спросил он одними губами, боясь услышать ответ.
— Умер, — ответила она громко и чётко, так, чтобы слышали слуги за дверью. Голос её не дрогнул.
— Он родился слабым и прожил всего час. Аллах дал, Аллах взял. Я похоронила его в горах, под старым кедром.
Мамун медленно кивнул. Он знал правду, но принял эту ложь с облегчением. Это была их общая тайна, их общий грех и их кровавая жертва на алтарь Власти.
Вечером того же дня во дворце давали грандиозный праздник весны Навруз.
Ариб вышла петь.
Она была в белоснежном платье, без единого украшения, словно сама была мраморной статуей. Она взяла новый уд, коснулась струн тонкими пальцами и запела.
Это была не грустная баллада. Это была веселая, искристая песня о вине, цветах и ветре.
Двор аплодировал. Визири улыбались, качая головами в такт. Буран, сидевшая рядом с Халифом на возвышении, внимательно смотрела на соперницу.
Она заметила тонкую талию Ариб, её легкость. Жена повелителя облегченно вздохнула, расправляя складки тяжелой парчи: соперница вернулась пустой, без приплода, угроза престолонаследию миновала.
Только Мамун видел то, чего не видели другие.
Он видел, как белеют костяшки пальцев Ариб, до боли сжимающих гриф инструмента. И только он, знавший каждую ноту в её душе, слышал в этих веселых переливах музыки скрытый, надрывный, бесконечный стон:
«Зейн... Зейн... Мой маленький Зейн...»
В эту ночь Халиф не пошел к законной жене. Он пришел в Павильон Ветров, нарушая этикет.
Ариб сидела у окна, глядя на южные звезды. Он молча сел у её ног, как провинившийся мальчишка, и положил тяжелую голову ей на колени.
— Прости меня, — сказал он в темноту. — Если сможешь.
Ариб коснулась его седеющих волос. Её рука была холодной, как лед.
— Цари не просят прощения, Мамун. Цари платят цену. Мы заплатили. Теперь мы можем править.
Она посмотрела в окно, туда, где за сотни верст, за реками и горами, спал в чужой колыбели её сын.
«Спи, мой маленький купец, — думала она, и глаза её оставались сухими. — Ты никогда не узнаешь, что в твоих жилах течет кровь повелителей мира. Но ты будешь жив. И однажды... клянусь небом, я найду тебя».
Она закрыла глаза и продолжила механически перебирать пальцами его волосы. Музыка в её голове текла, пытаясь заполнить черную пустоту в сердце. Но заполнить её до конца было невозможно.
Там, на самом дне, навсегда вонзился маленький, острый осколок льда, который не растопит даже жаркое солнце Багдада.
🎁 Если вам понравилась мелодия, вы можете скачать её в аудио или видео формате.
Как бы поступили вы на месте Ариб? Спасти жизнь сыну ценой вечной разлуки или рискнуть всем, зная, что шансов почти нет?