Новенький был какой-то странный.
Тихий, незаметный – и весь какой-то замерший – он был слишком тих и незаметен даже для того, кто в первый раз пришел в новый класс. Директор настоял на том, чтобы мальчика посадили за третью парту на первом ряду – что тоже было странным: слишком обычное место. Не явно на виду у учителя, не за спинами всех ребят, не на свету, не в тени. Так, что взгляд падает на него в самую последнюю очередь.
И имя у него тоже было странно простым. Настолько простым, что Марина даже и не запомнила его сразу: Леша? Саша? Паша? Гоша? Он промямлил его, глядя впереди себя пустыми глазами, а она даже не подумала попросить повторить: незачем акцентировать внимание.
«Незачем акцентировать внимание» – именно так и сказал директор. Глаза у него, в отличие от Леши-Саши-Паши-Гоши нервно бегали, словно он не решался встретиться взглядом с Мариной.
– Незачем, – повторил он, нервно почесывая шею.
– Валентин Сергеевич, он у нас ненадолго? – спросила она.
Директор вздрогнул, мельком глянул на нее и зачесался с еще большим остервенением.
– Почему ненадолго? – забормотал он. – Ненадолго. Конечно, ненадолго. Зачем он нам надолго? Незачем. Незачем. Ненадолго. Да, ненадолго.
– До конца четверти? Года? – ей нужно было это знать. Как быть без этого знания? Включать ли мальчика в активную классную деятельность? Учить ли его взаимодействовать в новой команде? Вводить ли его в жизнь коллектива? Или он – пффф! – и как Мартин из семьи лейтенанта, задержавшись в классе лишь на месяц, затеряется на просторах страны, промелькнув в их жизнях, как волосок на кинопленке.
Под коротко обстриженными директорскими ногтями появились кровавые полосы расчесов.
– Не знаю-не знаю-не знаю, – его голос, обычно громкий и командный, упал до полуразборчивого шепота. – Не знаю.
– Но что мне-то делать! – воскликнула она и обернулась на дверь класса. Они стояли в коридоре и через матовое дверное стекло маячили смутные призрачные тени: ребятам, кажется, было интересно, о чем идет разговор.
Директор перевел взгляд на тени и побледнел.
– Ничего не делайте, – шепнул он. – Вот вообще ничего не делайте. Словно ничего не случилось. Словно ничего не произошло.
И, резко развернувшись, поспешил по коридору – сильнее, чем обычно, прихрамывая на правую ногу.
– Эй! – запоздало сообразив, крикнула ему вслед Марина. – А что, что-то случилось? Что-то произошло?
Ответа, разумеется, не было.
********
Стоило ей только повернуть ручку, как ребята, шумно топоча и сопя, бросились по своим местам. Взъерошенные, раскрасневшиеся – кое у кого даже отпечатался рельеф стекла на лбу и щеках – они сидели, аккуратно сложив руки, как первоклашки, и глядя на нее невинными глазами. Даже чересчур невинными. Наверное, поспорили с параллельным восьмым «Б», что выдержат роль идеального класса. Интересно, на что и на сколько.
Новенький даже сейчас отличался от остальных. Да, он сидел прямо и тихо – но словно деревянная кукла. С напряженно выпрямленной спиной и безвольно опущенными вдоль тела руками. Взгляд был устремлен вдаль – и Марине показалось, что мальчик даже не моргает.
Ей стало не по себе. Как бывало в детстве, когда Василь – любимый кот – вдруг замирал и смотрел куда-то ей за спину. Маринка – тогда еще двенадцатилетняя – оглядывалась, закусив от страха губу – но за спиной никого и ничего не было, кроме пустой и немой стены. А Василь продолжал смотреть – не моргая и не шевелясь. Будто видел что-то, недоступное ей. Будто удерживал это что-то – враждебное ей.
Стыдно признаться – но этот новенький ей тоже казался таковым. Недоступным. Враждебным. Чужим и чуждым.
Чтобы скрыть замешательство, она села за стол и раскрыла журнал, который ей поспешно сунул директор, когда привел новенького в класс. Леша? Саша? Паша? Гоша?
Еще вчера список учеников замыкала Аня Ядринцева. Сегодня же там, где была пустота, значилось «А. Павлов».
«Не Паша. И не Гоша. Леша или Саша», – вяло подумала Марина, смотря на буквы. Косые и кривые, они теснились на чуть смазанном грубо вырезанном отпечатке самодельного штампа. Кажется, даже такого, что она сама школьницей делала из ластика.
Она подняла глаза на новенького. А. Павлов сидел, не шелохнувшись. И не моргая. Глубоко закатив глаза – словно он смотрел куда-то внутрь своей головы.
*********
– Что это такое! – Марина хлопнула журналом о директорский стол.
Валентин Сергеевич нервно заозирался.
– А что? Что? Что? Все в порядке, – забормотал он, обращаясь, впрочем, не к ней, а к шкафам и занавескам. – Все в полном порядке, разве не так?
– Не так! – Марина села и подтянула к себе поднос, на котором стояли графин с водой и стаканы. – Все не так! – она сняла с графина стеклянную пробку, озадаченно потянула носом воздух и замешкалась на секунду. – Вообще не так! – решительно плеснула в стакан воды и одним глотком осушила его. – Экхм!!!
Следующие пятнадцать минут директор хлопотал над ней, обмахивал платочком, приносил воду – настоящую воду – и извинялся за слабость, которая уговорила его налить в графин водку. «ГОРОНО клянусь, только сегодня! Никогда прежде!», – в голосе директора клокотала и бурлила честность.
Водку Марина пила первый и последний раз на похоронах родителей. Гробы были закрытыми, в кучке собравшихся перешептывались о пьяном водителе, а она глотала водку, стуча зубами о край стакана, глотала ее вперемешку со слезами и апрельским снегом.
Воспоминания ударили в голову, подкатили комом к горлу, завязали в тугой узел желудок. Все вокруг подернулось белесым туманом.
– Марина Сергеевна, с вами все в порядке? – голос директора пробился к ней с трудом, словно через ватное одеяло. Плотное, тяжелое, теплое ватное одеяло – точь-в-точь такое, какое было на даче у бабушки. И сгорело вместе с дачей… – Марина Сергеевна? Марина!
– Да, да… – вяло пробормотала она. Ее немного мутило – то ли от водки, то ли от внезапных выбрыков памяти. – Вы бы еще туда серную кислоту налили…
Директор нервно хихикнул.
– Ну что вы, прямо, – сквозь смешок ненатурально бодро ответил он.
Марина глотнула воды, откинулась на стуле, стараясь дышать ровно и глубоко. В голове постепенно прояснялось.
– Ну вот, все в порядке, – довольно заметил директор, вглядываясь ей в лицо. – У вас же уроки уже закончились? Идите домой.
Марина начала было вставать – но взгляд ее упал на валяющийся на столе классный журнал – и она все вспомнила.
– Ничего не в порядке, – сказала она и села. – Ничего. Я едва не заорала прямо там, в классе. Я еле-еле урок провела. Он же все сорок минут – ну ладно, уже не сорок, но полчаса! – так и просидел. Закатив глаза! Это же какой-то фильм ужасов. Вы почему меня не предупредили сразу?
– О чем не предупредил? – осторожно спросил директор, присаживаясь в кресло. Делал он это как-то преувеличенно аккуратно, словно там мог поджидать дохлый еж.
– О том, что мальчик… Павлов… особенный? Какой у него диагноз? Я имею право знать, как классный руководитель?
– Ах, это… – директор выдохнул с некоторым облегчением и подтянул к себе поднос с графином. – Ну… у него не то, чтобы диагноз… так, просто… некоторые особенности… ничего особенного…
– То есть вы не знаете?
– Нет!
Он ответил это так быстро и так уверенно, что Марина поняла – все он знает. Только говорить не хочет. Или даже – боится. Но чего?
– И что это за ерунда? – она раскрыла журнал и ткнула пальцем на оттиск штемпеля. – Что за игрушки?
– Ах да, забыл вам передать… – директор попытался открыть ящик стола, но тот предательски перекосило. – Сейчас, сейчас, – он дергал ящик, его лицо искажалось в беспомощном отчаянии.
Марине сталь жаль его.
– Не надо, – мягко сказала она, вставая. – Я еще не разучилась писать ручкой. Как его звать? Алексей? Александр?
– Да что ваша ручка… – с усилием выдохнул директор и наконец вырвал заклинивший ящик. Вытащил оттуда что-то, напоминающее советский пенал, немного покопался в нем – и швырнул Марине через весь стол какой-то комок. Швырнул так, словно тот был ядовитым пауком.
Она машинально схватила комок. Шершавый, он упруго подался под ее пальцами. Странно знакомое чувство, из самого детства пронзило ее еще до того, как она опустила глаза – сколько раз она держала подобное шершавое и упругое, сколько раз остервенело терла им тетрадные страницы – до лохм, до дыр!
Старый ластик, старый настолько, что затвердел по краям. И она уже знала, что увидит, когда перевернет его.
– Вы шутите? – спросила она. – Я почему-то сразу вспомнила детские печати, но… на самом деле? Вы шутите?
– К сожалению, нет, – директор покачал головой. – Я бы очень хотел, чтобы это была шутка. Но – нет.
– И что мне с этим делать? – ластик гнулся в руках, чуть крошился по краям.
– Вы видели в журнале, – пожал плечами директор. – Везде, где нужно будет написать имя Павлова – не пишите руками, а ставьте этот оттиск.
– А чернила где брать?
– Вы что, не помните?
Она помнила. Да, конечно, она помнила. Шариковая ручка. Густо-густо натереть. Прижать. Отпечатать.
– Это глупо, – пробормотала она. – Я что, маленькая девочка?
Директор грустно взглянул на нее и промолчал.
– Как его зовут? – спросила она. – Как зовут Павлова?
– Я не помню, – признался он.
