Не родись красивой 33
Колька тоже застыл. Держал в руках мокрую простыню и уже не знал — выжимать её или бросить.
— Говорю, весело вам тут, — повторил Кондрат, чуть растягивая слова. Под этим спокойствием угадывалась глухая злость.
— А ты чего, корзину несёшь? — Колька попытался перевести всё в обычный разговор, голос чуть дрогнул. — Ещё одну? Да?
— Маманя закончила свою стирку, — отрывисто ответил Кондрат. — Вот, принёс.
— Тогда забирай вот эту, она уже готова. И неси домой.
Николай взял корзину, подошел ближе, по-хозяйски протянул поклажу .
Кондрат замер. Он не мог поверить, что младший распоряжается и указывает ему.
— Вам тут и без меня весело, — бросил он, прищурившись. — Очень весело.
— Кондрат, чего тебе? — Николай поднял подбородок.
— А ничего мне. — Кондрат скользнул взглядом по Ольге, с головы до ног. — Гляжу, барышня наша в мужицкой рубахе щеголяет. Это что ж такое?
Щёки Ольги вспыхнули. Она закрыла лицо ладонями, пальцы дрожали.
— Да она в воду упала, — быстро сказал Колька. — Нечаянно. Я рубаху дал… сухую.
— А-а… так вы ещё и купаетесь, — съязвил Кондрат. — Весело вам.
— Не купаемся мы, — Колька вспыхнул. — Сама упала.
— А домой красная девица переодеться не пошла? — Кондрат будто давил, не желая остановиться. — Или так и пойдёт? Перед всей деревней — в рубахе? Мужицкой?
— Хватит, Кондрат, — Николай шагнул вперёд. — Бери корзину и иди домой.
Он протянул ему одну корзину, другую забрал из его рук — спокойно, твёрдо, без тени сомнения.
— Эту сейчас прополощем и принесём, — произнёс он.
Кондрат сжал зубы.
— По деревне-то тоже так пойдёте? — опять повторил он зло. — Или вам всё равно? Стыда в глазах нет?
Колька багровел.
— Да что ты такое говоришь? — выдохнул он, и в голосе звенела ярость, которой у него раньше никто не слышал.
— Что вижу, то и говорю, — холодно бросил Кондрат.
— А что ты видишь? — Колька шагнул ближе, щеки его горели, дыхание сбилось. — Что ты видишь, скажи?
— А то и вижу, что бесстыдством тут занимаетесь. Или ты не видишь? — отвечал Кондрат, слова его звенели, будто натянутая до предела струна.
Он хотел сказать больше, резче, больнее — слова уже подступали к губам. Но Ольга была бледная, растерянная, мокрая от воды и стыда. Это только и удерживало его от совсем тяжкой брани.
Колька подошёл вплотную.
— Замолчи! — прошипел он, голос был низким, решительным, неожиданно твердым.
Кондрат дёрнулся, будто его хлестнули, выдержать этого уже не мог. Глухая злость, тревога, ревность — всё, что кипело в нём взорвалось в одно мгновение. Он толкнул брата — сильно, со всей злостью, которую копил.
Колька не успел ни выставить руку, ни удержаться. Его тело качнулось, он упал и покатился вниз по склону.
— Коля!, вскрикнула Ольга и рванулась к нему, но ноги подкосились, она лишь шагнула, замерла.
Кондрат резко развернулся и зашагал по тропе к деревне — быстро, почти бегом, словно сам от себя хотел уйти, от того, что только что сделал.
Ольга бросилась к Николаю. Тот сидел, опершись ладонью в землю, тяжело дышал. Плечо саднило, спина была ободрана, губа распухла и кровоточила.
— Коля… Коля… — голос у неё дрожал, будто она сама упала вместе с ним. — Что же это?.. За что он тебя?..
Николай молчал.
— У тебя кровь, — тихо сказала Ольга, осторожно протянула руку, коснулась его локтя. — И тут… и на лице…
Колька чуть усмехнулся — криво, с досадой.
— Сейчас смою, — глухо сказал он и поднялся. Тело отзывалось на каждое движение тупой ломотой. — Ты не бойся, Оль… На мне всё быстро заживает.
Он пошёл к воде. В голове гудело, будто рой пчёл расплескался внутри черепа. Злость, тяжёлая, вязкая, тянулась за ним, не отпускала. Он плеснул в лицо ледяной водой, зашипел от боли, но продолжал мыть — руку, плечо, губу. Физическая боль казалась пустяком — ерунда, царапины. А вот та, другая, душевная, разъедала изнутри.
Он понимал, откуда взялась ярость у Кондрата. Да и не просто понимал — знал. Но от этого было не легче. Братья так не делают. Не должны.
Ольга постояла и пошла за корзиной, ту, что принёс Кондрат. Она дотащила ее до мостков, склонилась над водой.
- Сейчас помогу! — крикнул Николай, выходя из воды. — Подожди, Оля.
Ольга подняла голову, кивнула. На лице её ещё блуждал страх, уступая место тихой тревоге за него.
На горе показалась Полька — задохнувшаяся, взъерошенная, с узелком в руках. Она неслась так, будто за ней гнались.
- Эй, вы там, купальщики? — звонко, на всю пойму, кричала Полька. — Оля, вот! Я тебе кофту принесла и юбку! Кондрат сказал, что ты в воду бухнулась! — тараторила она, спускаясь с горы почти бегом. — Как тебя угораздило? Конечно, без привычки — так и случается! Маманя говорит: слава богу, что не утонула. Ты вообще плавать умеешь?
Она подбежала к Ольге, заглянула ей в лицо, будто проверяя, цела ли.
—Вон там, смотри, показала она на кусты у тропинки,, я тебе всё положила. Иди-ка переоденься. Давай, я тут сама доделаю.
Полька засучила рукава и тут же принялась за работу — руки мелькали, будто у взрослой бабы.
Ольга поднялась на берег, нашла оставленную одежду и быстро переоделась. Николай подошел к сестре.
— Ой, матушки святы… А с тобой чего? — вдруг заметила Полинка, глянув на брата. — Ой, глянь-ка… Так это ж кровь! И здесь содрано. Ты чего, с горы кубарем летел?
— Да, — спокойно ответил Николай. — Упал. Корзину потянул — о камень ногой зацепился.
— Да как же так, Коленька? — запричитала Полька, бросив бельё. — Дай хоть спину вытру!
— Не надо, — мягко остановил её Колька, хотя улыбка была натянутой. — Ты доделывай. Я сам.
— Так больно ведь! — не унималась сестра.
— Ничего мне не больно, — сказал он тихо, положив руку ей на плечо. — Жить буду. Давай лучше помогу.
Они быстро управились, втроём двинулись по тропе к деревне. Полька болтала всю дорогу.
— Сегодня тепло! Сейчас раскинем бельё — всё высохнет. А что не высохнет — завтра доветрит. Коль, у тебя рука-то… ну ведь болит? Да?
—Не болит, сестрёнка, отвечал он, улыбаясь ей, но Ольга видела: улыбка эта была, как тонкий лед, чуть тронь, и треснет.
Она шла рядом и понимала — Николай злится. На брата. Злость его сильна и непростительна. Ольга почувствовала, впервые за всё время — холодный, пронзительный страх перед Кондратом.
И — слабую, тихую вину перед Николаем.
Евдокия, едва увидев в окно свою троицу, появилась на крыльце.
— Олька, дитятко, ты как? Кондрат сказал… сказал, что ты в реку свалилась, — голос её дрогнул.
— А где он? — спросил Николай, опережая взглядом мать.
Евдокия, обернувшись на сына, всплеснула руками:
— Ой, Коля… Коленька… Да что ж это у тебя? Ты… да у тебя вся рука ободрана!
— Мамань, да ничего, — отвернулся Николай, уходя от её попытки дотронуться. — Пройдёт.
Он прошёл мимо.
— Оля, милая, скажи, что там было? — мать повернулась к девушке. — Как ты так?
Ольга опустила голову, отвечать не решилась, но за неё тут же встряла Полинка .
— Мамань, он сам брякнулся! С горы скатился, представляешь? Говорит — корзину тащил, да ногой за камень зацепился!
Евдокия перекрестилась — медленно, тяжело.
— С горы… — повторила она, и взгляд её стал цепким, недоверчивым.
— Знаю я ваш камень… — шепнула она себе под нос, отметив взглядом Ольгу.
Та стояла у верёвки, вместе с Полиной вешала мокрые рубахи. Волосы её подсохли неровными тёмными прядями, а глаза… глаза были такие, будто она несла в себе вину за всё, что случилось на свете.
Евдокия смотрела — и сердце её сжималось. Она не спрашивала лишнего. Она и без слов всё поняла. Поняла по тому, как давеча зло вошёл в дом Кондрат, как бросил на бегу:
«Упала она в реку. Пусть теперь сама сохнет».
Поняла по тому, что Николай смотрел мимо всех, будто боялся, что обида вспыхнет в глазах ярче.
— Господи… — шептала Евдокия, заходя в дом. — Помоги моим сыновьям… Укрой их от злых мыслей. Дай им разума…
Она вытерла руки о передник и тихо добавила — то ли Богу, то ли себе:
— Только ведь в сердечных делах разум — последний, кто говорит… чаще-то он молчит.