— Мама, хватит! Каждый праздник одно и то же!
Людмила Петровна прижала телефон к уху покрепче, словно это могло сделать голос дочери мягче. Вокруг гремели чемоданы, визжали тормоза, объявляли платформы — обычная предпраздничная суета на Ярославском вокзале.
— Викуль, ну пойми, мне нужно...
— Понимать? Да сколько можно понимать! — голос Вики звенел, как битое стекло. — Тебе всегда нужно! А мы что, не семья? Саше шесть лет, он каждый год спрашивает, почему бабушка не приезжает!
— Я же объяснила, дежурство выпало, Новый год, народу...
— Народу! — Вика язвительно фыркнула. — А своя-то внучка тебе что, не народ? Знаешь, мам, хватит. Не жди нас больше. Ни на восьмое марта, ни на твой день рождения. Раз работа важнее, вот и живи с ней!
Гудки. Людмила медленно опустила телефон, глядя на экран, где мигала надпись "Вызов завершен". Пятьдесят восемь лет, тридцать из них — на железной дороге, и вот тебе, пожалуйста.
— Люда, ты чего встала? — окрикнула её Светка, напарница, волоча здоровенный баул с постельным бельём. — Поезд через двадцать минут, а ты тут столбом!
— Да так, — Людмила сунула телефон в карман телогрейки. — Викуся наша пламенную речь толкнула.
— Опять про праздники? — Светка сочувственно покачала головой. — Слушай, у меня Вовка то же самое. "Мать, — говорит, — когда уже на пенсию?" А на что жить-то? На его зарплату? Он, видите ли, в своих гаджетах копается, а ипотеку кто платит?
По перрону сновали пассажиры с ёлками, коробками, пакетами. Одна женщина тащила огромного плюшевого медведя, другая — связку воздушных шаров в виде снеговиков. Праздник, ёлки-палки. А у самой в кармане — две тысячи до зарплаты и разговор с дочерью, который режет острее, чем январский ветер.
— Пойдём, Светк, — Людмила взяла свою сумку. — Работа не ждёт.
Они направились к составу. Вагон № 7, плацкартный, маршрут Москва-Ярославль. Всего ничего, четыре часа туда, четыре обратно, и снова дома. К утру первого января. Одна.
— Людмила Петровна! — к ним подскочил дежурный по станции, молодой парень с красным носом. — Тут пассажирка одна... в общем, скандал. Говорит, что билет у неё украли, а в кассе уже не продают, всё раскуплено. С ребёнком она, малой орёт. Разберитесь, а?
— Какой вагон? — устало спросила Людмила.
— Да она вообще без билета, вот в чём дело! В зале ожидания сидит, рыдает. Может, вы чего... ну, по-человечески?
Людмila обменялась взглядом со Светкой.
— Иди, — махнула та рукой. — Я вагон приму, а ты разбирайся.
Зал ожидания встретил запахом дешёвого кофе, мандаринов и человеческого пота. У окна, на облезлой скамейке, сидела девушка лет двадцати пяти — худенькая, в дешёвой куртке нараспашку, с заплаканным лицом. Рядом стояла потрёпанная сумка, а на коленях у неё копошился ребёнок года полтора, хныкающий и тянущий ручки к проходящим мимо людям.
— Простите, — Людмила подошла ближе. — Вы хотели в Ярославль?
Девушка вздрогнула, подняла на неё красные глаза:
— Я... я не знаю, что делать. Билеты украли, кошелёк... там деньги были, карта. У меня мама в Ярославле лежит, после операции, я к ней должна... к Новому году...
Голос сорвался. Ребёнок заплакал громче, и девушка судорожно прижала его к себе, качая и что-то шепча.
Людмила почувствовала, как что-то сжалось в груди. Вот она, жизнь. Пока ты обижаешься на дочь, кто-то не может добраться до матери. Пока ты считаешь, кто кому чего должен, кто-то просто хочет быть рядом.
— Как вас зовут? — Людмила присела рядом.
— Алина, — девушка утёрла нос рукавом. — А это Мишутка мой. Нам нужно... мне так нужно к маме. Она одна там, после операции на сердце, соседка за ней смотрит, но Новый год же...
— Понимаю, — Людмила кивнула, хотя внутри всё сжималось от иронии. Понимает. Ещё как понимает. Только вот её собственная дочь почему-то не понимает.
— Вы из поезда? — Алина посмотрела с надеждой. — Может, я как-нибудь... ну, без билета? Я заплачу потом, честное слово! Карту заблокирую, перевыпущу, сразу переведу деньги, куда скажете!
Мишутка дёрнул мать за волосы и заныл:
— Ням-ням...
— Сейчас, солнышко, сейчас, — Алина полезла в сумку, достала мятое печенье. — Вот, покушай.
Ребёнок схватил печенье грязными ручонками и сразу успокоился, чавкая и размазывая крошки по лицу.
Людмила смотрела на них и думала о Саше, своём внуке, которого видела всего три раза за шесть лет. Вика присылала фотографии — вот он в садике, вот на самокате, вот с первым выбитым зубом. А живого-то не видела. Всё работа, работа. А зачем? Чтобы на старости остаться одной в пустой квартире?
— Слушайте, — она решительно встала. — Идёмте со мной. Что-нибудь придумаем.
— Правда? — Алина вскочила так резко, что Мишутка чуть не выронил печенье и заверещал. — Ой, извините! Мишуть, тихо, тихо... Спасибо вам! Я не знаю даже, как...
— Не благодарите раньше времени, — Людмила взяла сумку девушки, тяжёлую и неподъёмную. — Ещё не факт, что получится. Но попробуем.
Они вышли на перрон. Состав уже стоял, из окон светились жёлтые огоньки, проводники сновали туда-сюда. Людмила повела Алину к седьмому вагону, где Светка проверяла последние купе.
— Светк, — окликнула она напарницу. — Тут такое дело...
— Опять "дело"? — Светка обернулась, увидела Алину с ребёнком и закатила глаза. — Люда, ты что, приют для бездомных открыла? У нас вагон забит под завязку!
— Билеты украли у девчонки. Ей к матери надо, в Ярославль. После операции женщина.
— А мне-то что? — Светка развела руками. — Я что, кондуктор? Без билета — извините-подвиньтесь. Правила есть правила.
Алина сглотнула, прижимая Мишутку к груди:
— Я понимаю... я просто думала... ну, вдруг...
— Свет, ну пожалуйста, — Людмила понизила голос. — Праздник же. Новый год.
— Праздник у тех, кто дома сидит с оливье! — Светка скрестила руки на груди. — А у нас работа. И если каждому без билета место давать, то что, мне начальство по головке погладит?
— Я в проводницкой посижу, — встряла Алина. — Честное слово, не буду мешать! Мишутка спать будет, он тихий...
Как по заказу, Мишутка заорал во всё горло, выплёвывая крошки печенья. Несколько пассажиров обернулись, одна бабка покачала головой с осуждением.
— Ага, тихий, — съязвила Светка. — Слышь, девушка, я тебя понимаю, сама мать, но не могу я. Правда не могу. Контролёр придёт — нас обеих уволят. У меня кредиты, внучка на танцы ходит...
— А мама у меня одна! — голос Алины сорвался на крик. — Понимаете? Одна! И если с ней что-то случится, а я не приеду... Я не переживу этого!
Людмила посмотрела на девушку — на её дрожащие губы, на растрёпанные волосы, на ребёнка, который уткнулся ей в плечо и всхлипывал. И вдруг увидела там себя. Только не двадцать лет назад, а прямо сейчас — такую же отчаявшуюся, такую же одинокую.
— Ладно, — она полезла в карман телогрейки, достала мятую двухтысячную купюру. Последнюю до зарплаты. — Вот. Это на билет.
— Что?! — Алина и Светка хором уставились на неё.
— Людка, ты совсем того? — Светка схватила её за рукав. — У тебя самой копейки нет! Ты третьего числа у меня в долг просила!
— Отдам, — буркнула Людмила, протягивая деньги Алине. — Иди в кассу, авось ещё что-то найдут. Стоячее место хотя бы.
— Я... я не могу взять, — Алина смотрела на купюру, как на чудо. — Это же...
— Можешь. И вернёшь, когда сможешь. А не вернёшь — ну и ладно. Главное, к матери попадёшь.
Вдруг по перрону застучали каблуки. К вагону подлетела женщина лет сорока, в дорогой дублёнке, с огромным чемоданом на колёсиках.
— Девушки! — заверещала она. — Вы тут главные? У меня купе второе, а там... там какой-то мужик сидит! Вонючий! Он вообще мылся когда-нибудь?!
Светка закатила глаза:
— Сейчас разберёмся, гражданочка. Людка, возьми эту, — кивнула она на Алину, — а я пойду скандалистку успокаивать.
Людмила проводила Алину к кассе, стоя рядом, пока девушка с дрожащими руками покупала билет. Плацкартное место нашлось — верхняя полка, самая последняя. Алина прижимала к груди билет и Мишутку одновременно, повторяя сквозь слёзы:
— Спасибо... спасибо вам... я верну, обязательно верну...
— Иди уже, — Людмила махнула рукой, чувствуя, как саму её предательски щиплет в носу. — Поезд через пять минут.
Она вернулась к вагону, где Светка всё ещё препиралась с дамой в дублёнке:
— Понимаете, у него билет такой же действительный, как у вас!
— Но я не могу с ним в одном купе! Он же... он же...
— Вагон плацкартный есть, — отрезала Светка. — Хотите — пересаживайтесь.
Поезд тронулся ровно в двадцать два ноль-ноль. Людмила обходила вагон, проверяя, все ли на местах, раздавая постельное бельё. В купе второй класс дама в дублёнке так и не успокоилась, теперь жаловалась на холод. В плацкарте старушка требовала подушку помягче. Обычная суета.
Где-то на подъезде к Пушкино поезд вдруг резко затормозил. Людмила чуть не упала, схватившись за поручень. Из динамика раздался голос машиниста:
— Внимание, пассажиры! Технические неполадки. Стоим минут двадцать-тридцать.
Вагон наполнился недовольным гулом. Дама в дублёнке высунулась в коридор:
— Это что ещё такое?! У меня встреча важная! Я опаздываю!
— Гражданочка, все опаздывают, — устало отозвалась Светка. — Новый год встретите в дороге, романтика.
— Какая ещё романтика?! Безобразие!
Людмила прошла в служебное купе, плюхнулась на узкую лавку. За окном мелькали огоньки деревни, чьи-то окна светились жёлтым — там наверняка накрывали столы, резали салаты, смеялись. А она тут. В застрявшем поезде. Одна.
Телефон завибрировал. Людмила достала его — сообщение от Вики. Фотография: Саша в костюме Деда Мороза, с мешком подарков. И подпись: "Больше не жди от нас ничего. Живи со своими поездами".
Людмила уставилась на экран. Шесть лет. Её внук уже читает, пишет, ходит в школу с этого года, наверное. А она видела его всего трижды. Всего трижды обнимала, всего трижды слышала, как он смеётся.
— Люда, — в купе заглянула Светка. — Ты чего?
— Так, ничего.
— Врёшь. Вика опять?
Людмила кивнула, не в силах говорить. Светка присела рядом, обняла за плечи:
— Слушай, а может, она права?
— Что?
— Ну, подумай сама. Сколько тебе? Пятьдесят восемь. До пенсии два года. Ты что, правда хочешь их провести вот так? — она обвела рукой вагон. — Скандалы, грязь, недовольные рожи?
— А на что жить-то? — Людмила шмыгнула носом. — На пенсию? Смешно.
— На пенсию и помощь детей. Так все живут. Вика не откажет, она ж дочь твоя.
— Она только что отказала.
— Потому что обиделась! — Светка встряхнула её за плечи. — Потому что ты тридцать лет работаешь как проклятая, а для чего? Деньги? Так их всё равно не хватает! Смысл жизни? Какой тут смысл — тряпки чужие стирать?
Людмила хотела возразить, но вдруг из плацкарта раздался детский плач. Она вскочила, выглянула в коридор — Алина качала Мишутку, который орал не переставая. Девушка была бледная, измученная.
— Что случилось? — Людмила подошла.
— Температура, — Алина показала градусник. — Тридцать восемь и восемь. У меня жаропонижающего нет, в сумке украли вместе со всем... Я не знаю, что делать!
По вагону прошёл ропот. Бабка с верхней полки высунулась:
— Чего орать-то? Народ спать хочет!
— Да замолчи ты! — рявкнул мужик снизу. — Ребёнок болеет, не видишь?
— А мне какое дело? Пусть дома лечит!
Людмила почувствовала, как внутри что-то закипает. Она развернулась к вагону:
— Народ! У кого есть детское жаропонижающее?
Тишина. Потом женщина лет тридцати робко подняла руку:
— У меня есть. Для своего брала. Сейчас...
Она полезла в сумку, достала упаковку сиропа. Людмила взяла, передала Алине:
— Вот. Давай ребёнку.
— Спасибо, — Алина дрожащими руками отмеряла дозу. Мишутка выпил, скривившись, но почти сразу затих, уткнувшись матери в плечо.
И тут поезд снова дёрнулся — но не вперёд, а назад. Из динамика:
— Уважаемые пассажиры! К сожалению, неполадка серьёзная. Возвращаемся в Москву. Приносим извинения.
Вагон взорвался возмущением:
— Как это возвращаемся?!
— У меня билеты на концерт!
— Я к родителям еду!
Алина побелела:
— Нет... нет, только не это... Мама же ждёт...
Она прижала Мишутку к себе и заплакала — тихо, безнадёжно. Людмила смотрела на неё и вдруг поняла: вот она. Вот она, её жизнь. Пятьдесят восемь лет, из которых тридцать — в погоне за тем, что называла долгом. А на самом деле — просто страхом остановиться и посмотреть правде в глаза.
Людмила достала телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала номер.
— Алло? — голос Вики был настороженным.
— Вик, это я. Слушай меня и не перебивай. Я увольняюсь.
Пауза. Потом:
— Что?
— Завтра же напишу заявление. Хватит. Ты права — я тридцать лет отдала этой работе, и что я получила? Две тысячи в кармане и дочь, которая меня ненавидит.
— Мам, я не...
— Дай договорю! — Людмила сглотнула комок в горле. — Я хочу видеть Сашку. Хочу забирать его из школы, печь ему блины, слушать, как он про динозавров рассказывает. Хочу быть бабушкой, а не тёткой с фотографии, которую показывают раз в году.
— Мам... — в голосе Вики дрогнуло что-то. — Ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает. И ещё. Первого января я к вам приеду. С тортом. Нет, с двумя. И если твой муж против — пусть идёт лесом, я с ним разберусь.
Вика всхлипнула, потом рассмеялась сквозь слёзы:
— Мам, ты что, пьяная?
— Трезвая, как никогда. Люблю тебя, дура. И Сашку. Встретимся завтра.
Она отключилась и развернулась к Алине:
— Слушай меня. У меня сестра в Ярославле живёт. Сейчас ей позвоню, она тебя встретит на вокзале, к матери отвезёт. И денег даст, если надо.
— Но поезд же возвращается...
— А мы на такси поедем, — Людмила полезла в карман, достала последние мелочи. — У меня ещё триста рублей есть. Светка, у тебя сколько?
— Ты совсем рехнулась? — Светка вытаращила глаза.
— Может быть. Ну так сколько?
— Пятьсот, — Светка вздохнула. — Людка, это ж безумие...
— Безумие — это провести тридцать лет в поезде и остаться одной. А это — нормальность.
Когда поезд вернулся на Ярославский, Людмила вывела Алину с Мишуткой на перрон, вызвала такси, сунула в руку все деньги:
— Езжай. И маме от меня привет передай. Скажи — живите друг для друга, пока можете.
Алина обняла её так крепко, что Мишутка возмутился, зажатый между ними.
Людмила смотрела вслед уезжающему такси и улыбалась. Первый раз за много лет — по-настоящему.
— Ну что, — Светка толкнула её локтем. — Пошли заявление писать?
— Пошли. А потом — домой. Торт печь. У меня внук растёт, между прочим. Некогда мне тут в поездах болтаться.
Они вышли с перрона в предрассветную Москву. Где-то вдалеке гремели первые новогодние салюты.